Читать книгу 13. Сборник рассказов - - Страница 4

В 1991 году американскими учеными Нейлом Хоувом (Neil Howe) и Вильямом Штраусом (William Strauss) была создана теория поколений. Согласно ей, люди, рожденные в 1961—63 годах, относятся к поколению Х. Для точности их назвали тринадцатым поколением.

Становление «Иксов» пришлось на развал СССР, перестройку. Родители закладывали в них радость своей жизни, но потрясения в стране не позволили прочувствовать те же эмоции. Поколение «потерялось». Возникла несостыковка ожиданий и действительности.

На столе небрежно брошена трудовая книжка. В ней всего две записи. В первой немного выцвели чернила. Ученическим почерком выведено: в 1985 году Валерий Михайлович Разумов принят на работу в должности учителя истории. Буквы скошены вправо, такие же нетерпеливые, как и вновь принятый на работу бывший студент пединститута. Последнюю запись писали на скорую руку: уволен по собственному желанию. Дикая формулировка. Слышится: пошел вон, ничего личного, ты сам так решил. Да ничего он не решал. Время вышвырнуло. Кто-то мудро заметил, страшнее смерти – остаться на обочине. Он, Валерий Разумов, анахронизм. Даже внешность не вписывается в разноцветную палитру нового поколения. Посмотреть на лицо, и сразу понятно: морщинистая кожа серого цвета – значит, много курит. Сейчас это немодно. Приветствуется здоровый образ жизни: бег по утрам, а не «Балканская звезда». Сигареты – и те из прошлого. Фабрику закрыли, а ты, старый идиот, все цепляешься за старое, докуриваешь заначку. Сколько лет твоим брюкам? Страшно представить. Потертые на коленях, выцвели. На работе засиживаешься допоздна, хотя никто не приходит на факультатив. В школе кличку придумали: Шкаф. Похож. Долговязый, походка тяжелая. Учителя давно перешли на ноутбуки, а ты с книгами. Презентации не умеешь делать, социальных сетей избегаешь. Одинокий во всех смыслах человеческого одиночества. Без семьи и друзей.

Время любит своих детей, но ты не его фаворит. Признайся честно, стремился? Очень! Подхватывал, ловил, подражал. Ты считал, что история – это правда! Спустись на землю! Она не помнит девять десятых из того, что происходит во времени. Туман, в котором утонули многие, многие, бесконечно многие…

Валерий Михайлович Разумов до мелочей помнил свой приезд в Ярославль. Жара в лето восьмидесятого стояла безумная.

***

Рейсовый автобус сломался в трёх километрах от центральной трассы. Пассажиры поначалу крутились возле водителя, надеялись, вот ещё чуть-чуть – и заведётся. Но солнце поднималось выше, а старый «пазик» мёртво стоял на обочине. Народ гуськом потянулся обратно к дому. Валера и непонятного возраста мужчина в рабочей куртке, единственные из всех пассажиров, пошли пешком. Сначала молчали. Мужик часто вздыхал, менял сумки в руках, кепкой вытирал пот со лба. Валера не помнил его имя, но знал, что тот работает слесарем в МТС, и дочь его тяжело больна.

– Везу подарочки. Врачу надо, медсестре надо, санитарке. Без «подмажешь» даже утку у доченьки не уберут.

– Я помогу, – Валера, не дожидаясь ответа, забрал сумку.

– Ты мне скажи, отец твой орёт на партсобраниях, мол, коммунизм скоро, а дорогу ещё с времён царя Гороха не ремонтировали, автопарк на ладан дышит.

– Не Гороха, а Ивана Грозного. Мать его Елена Глинская владела Угодичами. Потом Петр Первый приезжал к графу Мусину-Пушкину.

Перебросив поудобнее рюкзак на правое плечо, Валера продолжил:

– Государе на рыбалку к нам приезжали. С тех пор и дорога.

– Вот ты каков! Голова. А чего в город?

– На учителя поступать.

– Не от мира сего ты, парень. Сейчас все в торговый ринулись. А отец знает?

– Нет, сдам экзамены, тогда и напишу.

До Ярославля попутчики добрались к полуночи.

На безлюдной Подбельской одинокий таксист деловито вытирал лобовое стекло машины.

– Трюльник, или пешкодралом. Я – в парк, – сказал он дружелюбно, выключая счетчик. Валера бросил рюкзак на первое сиденье.

Машина покружила у Богоявленского храма, нырнула по темному спуску к реке и остановилась у пятиэтажного здания.

– Ехали от силы пять минут, – Валера ошарашенно смотрел на водителя. – Грабеж!

– Стопэ, Паря! Это не я такой, жизнь такая.

У закрытых дверей общежития парочка влюблённых перебрехивалась с вахтёршей. Он – в темно-синих джинсах с ярко-коричневой нашивкой с выбитым рисунком ковбоя, погоняющего лошадей. Она – в открытом сарафане из марлёвки, через ткань молочного цвета смотрят нагло два соска. Бесстыжие. Взгляд не отвести.

– Марьванна, вы самая добрая женщина на свете, – парень заговорщицки подмигнул спутнице.

– Сорокин, я тебя предупреждала, – тонкий голос оборвал грубую лесть, но тут же притих.

– А я вчера посылку от родителей получил.

Парень в джинсах угадал. Растрёпанная рыжая бабетта открыла дверь:

– Заходите! И чтобы не звука!

– Драгоценная наша, – Сорокин фривольно послал вахтерше поцелуй и змеей пронырнул в проем.

Валера неуклюже протиснулся следом.

– А ты, долговязый? Чем расплачиваться будешь? Натурой? – МариВанна оказалась довольно молодой, но какой-то пошлой, до тошноты. Валера скривился, как можно спокойнее ответил:

– Поступлю, тушенку домашнюю привезу.

Вахтерша ехидно вскинула тонкие брови-нитки: «Расписывайся здесь, здесь и здесь. И побыстрее».

По большому счету, плевать на Марьванну. Вестибюль – вот что произвело впечатление. Тёмно-коричневый грот. В полумраке перемещаются по стенам тени волос нимфы Калипсо. Песни Орфея, стол с яствами. Тьфу, чушь какая лезет в голову. Это все лишь традесканции в кашпо, плакат «Комсомольское собрание – залог отличной учёбы», бабетта вахтёрши и чуть уловимый запах сигарет из-за перегородки.

– Разумов, мечтаешь? Твоя – двести двадцатая.

Валера поднялся на второй этаж. Из комнаты доносились приглушенные голоса. Он немного постоял и переступил порог.

– Здрасьте.

«Анжела Девис», только рыжая и с густым басом, ответил на приветствие:

– Сельпо!

– Не понял? – Валера напрягся.

– Не быкуй, мы тут все от сохи. Две кровати свободные. Выбирай любую.

– Спасибо. У окна займу. Я из Угодичей.

– Бухать будешь? Поминаем Владимира Семеновича.

Кучерявый оказался низкорослым крепышом, по-свойски подхватил Валерин рюкзак и кинул его, как баскетбольный мяч, на кровать:

– Добро пожаловать в нашу берлогу. Зашуршала лента. Хриплый голос запел:

«Полная Правда божилась, клялась и рыдала,

Долго скиталась, болела, нуждалась в деньгах,

Грязная Ложь чистокровную лошадь украла —

И ускакала на длинных и тонких ногах».

***

Разумов достал с антресолей чемодан. В кармашке сложенный вдвое билет на поезд Ярославль – Москва. Клочок бумаги, единственный документ, который помнит любовь.

Снег шел. Огромные хлопья падали с неба. В воздухе пахло свежими огурцами.

Навстречу приближалась красотка в клетчатом расклешенном пальто. Балансировала руками в воздухе, старалась удержаться на скользком тротуаре. Девушка на шаре – Пикассо в чистом виде – взмахнула рукавичками и упала навзничь. Полы пальто обнажили коленки. Кроличья шапка с козырьком улетела в сугроб. С ума сойти от красоты. Эх! «Кричали женщины ура! И в воздух чепчики бросали». Чёлка, как у Мирей Матьё. Чернющие глаза. Шик!

– Позвольте подать вам руку, – Валера изо всех сил старался выглядеть галантным.

– Спасибо, – холодная ладонь незнакомки коснулась к пышущей огнём коже.

С деланной небрежностью он стряхнул ледяные капли с пальто, но в душе до дрожи хотел прикоснуться.

– Ушиблись?

– Чуть-чуть. Как вас зовут, джентльмен?

– Валерий Михайлович Разумов, среди ребят Валериус.

– Вот это совпадение, а я просто Лера. Выходит, мы тёзки.

– Лера, где учитесь?

– Третий год преподаю в школе. Учу деток читать внимательно русскую литературу. Скоро закончится моя ссылка по распределению. А вы?

– Я на втором курсе исторического. Изучаю классиков марксизма-ленинизма.

– Успешно? – мягкий голос, от которого с бешеной скоростью билось сердце, дразнил и сводил с ума.

Любовь – это явление природы. Неизбежность. Как бы ни сопротивлялся, ни утверждал, что лирика – удел девчонок, а настоящий мужчина занят делом, любовь приходит и уходит в назначенный час. Так же, как зима. Снег падает медленно на воротник и варежки, цепляется за чёрную чёлку, тает на кончике носа. Ты слизываешь его мокрый след и с не уходящей ни на секунду из тела нежностью произносишь: «Лера, снег пошёл».

Любовь приходит и уходит так же, как первая весенняя гроза. Небо прикасается своим нутром к земле, выпускает струи дождя, а ты, не думая о себе, стягиваешь куртку, прикрываешь любимые плечи. Так же, как первый жаркий день лета. Через лучи солнечного света рассматриваешь на её животе прилипший песок, дуешь на него. Песчинки разбегаются по сторонам. Как во сне, едва слышится: «Дурак, щекотно».

Целых три года счастья.

Лера жила в центре города на тихой улице, ведущей к реке. Её окно в старинном доме из красного кирпича, обрамлённое узорчатым декором – первое или пятое. Всё зависит от того, откуда они возвращаются. Куполообразная арка закрывает двор от суетливого города. В нём тихо. Между подъездом и стеной забора тёмный угол. Место, где они сцепляются и летят в свою Галактику. Воздух уплотняется постепенно, по мере удаления тел в бесконечность. Он с силой притягивает их друг к другу, резко отталкивает, сжимает и распрямляет. До тех пор, пока не проникает в самые сокровенные уголки.

– Да здравствуют памятники архитектуры – лучшее место для занятий любовью.

– Тише, – Лера прикрывает его рот горячей, чуть влажной ладонью. – Пойдём ко мне.

В подъезде неприятный запах от старых труб. Тёмный, похожий на казарму коридор. Мимо, шаркая тапками, дефилирует высокая особа, источающая характерный запах вчерашнего праздника.

– Амалия Венедиктовна, здравствуйте, – Лера почтительно здоровается с тёткой.

– Ну и персонаж, – шепчет громко в ухо Валера.

– Молодой человек, рекомендую мысли держать при себе, а если высказались, то аргументируйте, – Амалия Венедиктовна высокомерно измерила рост Валеры, пыхнула в лицо «Беломором».

– Как ваши дела? – Лера улыбалась, явно симпатизировала соседке.

– Гипотетически выражаясь, дорогая Лера, дел нет. Одни дни. А что мой загнивающий мозг будет читать?

– Амалия Венедиктовна, об этом мы поговорим наедине.

– Родители у Амалии Батьковны с юмором, – Валера не удержался опять высказать свое впечатление от женщины с экзотическим именем.

– Это ты зря. Кстати, Киплинга принесла мне Амалия.

– Опять самиздат! Скажи, где ты достала машинку? Ее же днем с огнем не найти?

В комнате Леры не по-девичьи сдержанно: кровать, этажерка с учебниками, два окна без занавесок, на одном стоит печатная машинка «Башкирия»,

– Стихи Ахматовой нельзя купить, но читать их не запрещено. А вот говорить о прекращении войны в Афганистане в курилке не советую.

– Кто бы говорил! Диссиденточка моя, – Валера прижал голову Леры к своей груди, – а мне чего боятся? У нас пацаны проверенные.

– Не торопись с выводами. Меня познакомили с одним человеком. Он в психушке полгода пробыл. Простой работяга, слесарь. Накачивали галоперидолом за антисоветские мысли, записанные в дневник, а дневник в его тумбочке нашла уборщица.

Валера ничего такого не встречал. Для него власть и страна – разные вещи. В его мире яркая жизнь, суток не хватает уместить события. В его стране – Лера.

– Выходи за меня.

– Зачем?

– Как зачем? Мы любим друг друга.

– Семья к любви не имеет отношения.

– Ерунда. Это естественное продолжение чувств. Вдвоём легче. Недаром говорят, встретились две половинки.

– Валер, я – не половинка. Сама наступаю на грабли, сама их выкидываю.

– Все должны создавать семьи, если любят друг друга.

– Нет. Каждый человек свободен в выборе. Кому семья, кому другое предназначение. Универсальные правила или инструкции пригодны только для машин.

– Ладно, проехали. Что я, как дед, – Валера потянулся к Лериной шее. Она ласково оттолкнула:

– Вчера тётка в программе у Познера сказала: в СССР нет секса! Не лезь.

Пружины панцирной сетки покачиваются в такт телам, усыпляя рассудок, нашептывая сладкие фразы: «Как прекрасна жизнь, люблю тебя».

– Лерка, знаешь, что я скажу на первом уроке, – Разумов мечтательно закидывает руки за голову.

– Что скажет будущий учитель истории? – Лера смотрит по-особенному нежно. Слишком нежно.

– Я зайду в класс в джинсах. Это первое. В руках у меня пластинка из «Кругозора» с песней Высоцкого.

– Картина сногсшибательная, но не полная? – Лера встала с кровати.

– Я скажу… – его лицо стало серьезным, – не бойтесь говорить правду.

Лера, никогда не прикрывающая своей наготы после близости, вплотную подошла к парню:

– Я боялась, но теперь скажу.

– Ущипните меня. Ты сейчас скажешь «согласна», – он обхватил руками ее голые колени, стал губами подниматься выше.

– Я старше тебя на семь лет.

– Ерунда. Мы поженимся и будем неразлучны, как Михаил Сергеевич с Раисой Максимовной.

Подобно щенку, влюбленному в хозяйку, Валера кружил, ласкал, крутился, затягивал Леру обратно в кровать.

– Валер, отцу одобрили документы. Я уезжаю в Израиль

.

В Шереметьево со всех сторон слышался тревожный гул. Из роя голосов вырывались вскрики, растерянные возгласы, проклятия. Какой к чёрту зал ожидания, когда вокруг прощаются навсегда!

Он смотрел мимо Лериного плеча на людей. Они излучали несчастье.

– Как жалко выглядит расставание. Я такой же жалкий?

– Валер, не мучай меня! Не могу больше слышать в спину «жидовская морда», пойми!

Лера задрала подбородок, часто моргала, зачем-то дуя на чёлку, пряди раздвигались шторкой, продолжила:

– У этой страны нет будущего. Все уничтожено в октябре семнадцатого. Я не верю в перемены.

– Понимаю, – Валера безвольно махнул головой.

– Ты не слушаешь меня. Опять замыкаешься. Скоро папа подойдет. Пошла.

– Иди.

– Мы же не навсегда прощаемся. Я сделаю тебе гостевую визу. Ты меня разлюбил?

Валера не ответил. Медленно, шаркая ботинками по гранитному полу, он шёл к выходу, оставляя навсегда в своей памяти выражение лица Леры. Она была похожа на ребёнка, пойманного на лжи.

Любовь не умерла. Затвердела, превратилась в камень. Избавление невозможно, потому как спасительные лекарства увезли на самолете Москва—Вена, а дальше перенесли на другой борт, вылетающий в Тель-Авив. Однажды, гуляя по улочкам старого Иерусалима, оставили их в Стене Плача. Неужели там они нужнее?

Сначала считал, зачеркивал в календаре крестиком дни, месяцы своего одиночества. На годах запутался. То ли три года прошло, то ли десять. Хотел ли он ещё раз полюбить? Как всякий живой человек, конечно, да. Но с женщинами у него не срасталось.

В узком пространстве между школой и домом он не встретил похожую на Леру. Где-то читал: мужчина ищет в женщине свои фантазии или повторение пережитого. Навязчивая потребность вернуться в день снегопада или хотя бы обратно в студенческую курилку поселилась в его холостяцкой квартире, не давая присмотреться вокруг, размякнуть.

Библиотекарша Лариса, сквозь набившие оскомину фразы о любви к книгам, жестами сигнализировала: замуж, деньги, на худой конец кольцо с бриллиантом.

– Валерий Михайлович, вы бы помогли мне книги из подсобки перенести? В пятницу, например?

– Простите, Ларочка, программа «Взгляд» именно в пятницу.

В младшей параллели преподавала Леночка или Елена Андреевна, полная противоположность Ларисы. Язвительная, демонстративно-равнодушная. Урок проводила строго по плану и в рамках учебника. Никогда не участвовала в спорах. Такие женщины манили Разумова, но он не в её вкусе.

– Лена Андреевна, неужели не волнуют перемены в стране?

– Эх, наивный человек вы, Валериус. «Пусть расцветут сто цветов, пусть соперничают сто школ»…

– Ты хочешь сказать, грянет китайская революция?

– Гласность – это ловушка. Ты бы лучше приоделся, совершенно не вызываешь сексуального интереса.

– Да, ну тебя, Лера. Оговорочку никто не заметил, даже сам Валериус.

– Мы вчера с ребятами ходили на «Холодное лето 53 года». Девчонки плакали, мальчишки искренне негодовали. Мао, Сталин не вернутся.

– Удачи, мечтатель, – Елена Андреевна, покачивая бедрами, вышла из учительской.

Иногда, очень редко, обычно в праздники, он оказывался в душной постели Марьванны. Той самой рыжеволосой дамочки у порога общежития или, лучше сказать, на пороге взросления. Сколько раз говорил себе: «Всё, хватит». Но проходило время, и Валера опять просыпался в Машиных подушках. Как бы то ни было, она умела заменить увезённое лекарство от одиночества.

– Валериус, душа моя, а ты мой спаситель.

– Это от чего я тебя спасаю? От пьянства?

– Помнишь тот вечер? Ты ещё за перегородку пытался глянуть.

– И что?

– Знакомый тогда валюту предлагал. Его вскоре арестовали. «Бублики» получил по полной. Если бы не твоё оформление, сидеть бы и мне с ним.

***

Разумов подошел к книжному шкафу. Взять что ли «Конармию»? Книга без обложки и первых семнадцати страниц досталась от Панфилова. Доцент кафедры отечественной истории Юрий Алексеевич Панфилов, спустя годы Юрас, появился в его жизни в то самое жаркое лето восьмидесятого на экзамене История СССР. На часах стрелка приближалась к семи вечера, он зашел последним в аудиторию. Аккуратно закрыл за собой дверь и потянулся к выключателю.

– Добрый вечер! Почему без света?

Панфилов хмыкнул и, чему-то улыбаясь, протянул руку парню.

– Давай экзаменационный лист. Хорошо.

Так и подружились. Сначала – любимчик на курсе, а потом просто друг. Последний раз они виделись на базаре в девяносто четвертом. Валера по выходным продавал рыбу для хозяина ларька, кривоногого грузина Резо, парня недалекого, но хваткого. Тот ларек поставил у школы. Место проходное и выгодное. Бухгалтерию вел в толстой тетрадке на девяносто шесть листов. Долги учителей и учеников записывал только ему известным способом. Все листы были исчерканы квадратами, восклицательными знаками, буквами и цифрами. Резо прекрасно помнил всех и всё. Банкроты вроде Разумова отрабатывали долги на рынке.

Рыбный ряд размещался на задворках. Он читал журнал, в последнем номере «Нового мира» за 1994 год публиковалось окончание романа Астафьева «Прокляты и убиты»., когда подошла единственная за весь день покупательница.

– Скажите, пожалуйста, по какой цене вы продаете селёдку? – женщина в коричневой куртке смотрела на Валеру.

– Честно сказать, я не советую её брать. Старая.

Рядом засмеялись.

– Господин продавец, идите домой. Здесь продают, а не книжки читают.

– Юрас! какими судьбами?

– Это я спрашиваю, чего наш Валериус забыл на базаре?

Они обнялись.

– Что, голодно? – Панфилов слегка похлопал своего бывшего студента по спине.

– Всё норм, свободой насыщаюсь.

– Наслышан, наслышан. Говорят, устроил революцию в школе. Не признаёшь учебные планы, разрешаешь не пользоваться учебником, вместо оценок призываешь коллег перейти к бальной системе. Говорят, песни под гитару поёшь.

– Ребята потрясающие. Правду хотят знать немедленно. На факультатив вся школа собирается.

– Кстати о правде. Помнишь Рогозинскую?

– Это Бизе Кармен с башней из волос? – Валера улыбнулся.

– Она самая.

– А что с ней? Не удивлюсь, если с таким же пафосом говорит о демократических преобразованиях.

– Она на лекции умерла.

– Как это?

– Вышла к кафедре. Студенты устроили демонстрацию. Стучали ногами, кричали: долой КПСС!

– И? Дальше что?

– Протёрла тряпкой доску и упала.

Валера в оцепенении смотрел на носки ботинок. Панфилов сел рядом на ящик. Закурили.

– Валер, а ты чего больше всего боялся в детстве?

– С отцом на рыбалку ходить с ночёвкой. Он напивался, рубил топором кустарники, рыдал. А утром как ни в чём не бывало шёл рыбу ловить. Жуть. А ты?

– Хоровод вокруг ёлки. Все бегут радостно в одну сторону, потом обратно. У меня даже фото есть. Я с искажённым от страха лицом пытаюсь вырваться из толпы.

– Юр, не нагнетай. Не туда несёт, а всё почему? Сталинизм засел глубоко.

***

Панфилов уехал в девяносто шестом. Преподает в Калифорнийском университете курс «Тоталитарные режимы ХХ—XXI веков», завел канал на Ютубе. Разумов, как в студенчестве, задавал вопросы в комментариях, но лично встречаться не торопился. Между ними образовалась огромная пропасть. Юрий Алексеевич – заокеанский теоретик в «белом пальто с перламутровыми пуговицами», а он кто? Сказочник из придуманной им же байки о гуманистическом социализме.

Разумов еще раз обошел квартиру.

«Некий чудак и поныне за Правду воюет». Насмехаясь над собой, он прорычал в пустоту строчку из песни Высоцкого:

– Нет. Хватит. Домой!

С отцом они увиделись за день до похорон. Шёл к нему через весь дом. Обходил комнаты, в которых ничего не изменилось, кроме цвета. Потускнели, напитались многолетней пылью занавески. Красный чайник, упрямо выпятив обожжённые временем бока, стоял на первой конфорке. Отец уважал кипяток, чай пил с крепкой заваркой, предпочитал грузинский. Говорил: пахнет товарищем Сталиным. Стол всё также в центре большой комнаты. Клеёнка с когда-то четкими квадратами, внутри ярко-синими васильками, завилась свитком по краям. Валера частенько, положив голову на локоть, считал цветы, пока отец, размахивая руками, больно тыча пальцем в затылок, увещевал: хочешь жить, умей вертеться. В углу напротив стола расставил четыре ноги телевизор «Таурас». Валере вспоминается насыщенный серо-голубой экран, молодой Конкин в распахнутой шинели долбит замерзший грунт, ветер треплет его будёновку. Валере нестерпимо хочется помочь Павке Корчагину, но он стоит рядом с телевизором и держит антенну в вытянутых руках.