Читать книгу (Не)слуЧАЙная вдова, или Сердце в аренду - - Страница 2

Поднялась с постели и прошлась по комнате. Ничегошеньки в ней не изменилось. Всё тот же запах сырости, те же жуткие обои, тот же унылый промозглый осенний пейзаж за окном.

Хотя новостей сегодня мне хватило с лихвой. Мало того, что заявился арендатор, при виде которого мне резко стало плохо и в глазах потемнело, так он ещё и врача пригласил, который наврал с три короба про брюхатость и стресс. Слово-то какое! Брюхатая. Аж коробит. Словно кобыла какая-то или корова. Можно же было и как-то иначе сказать. Да и быть такого не может! Не чувствую я себя беременной ну вот ни разу. Я собой-то себя не чувствую.

Должна признать, что стресс у меня всё же имелся и немалый. Целую неделю мыкаться неизвестно где, будучи неизвестно кем в каком-то историческом захолустье – довольно весомая причина для паники. И мой обморок, видимо, стал апогеем постоянного нервного напряжения.

В первые дни усиленно пыталась вспомнить, кто я такая и кому можно сообщить о себе, чтобы меня забрали из этого вертепа, но на ум так ничего и не пришло. Ни одного имени, ни одного адреса. Зато когда увидела местные удобства во дворе и пресловутую ночную вазу, которую мне ставили каждый вечер под кровать, как горшочек маленькому ребенку, в сознании тут же возникла картинка привычной мне ванной комнаты с раковиной и унитазом прямо в квартире. Квартире, а не деревянном, пусть и двухэтажном, доме где-то в глуши.

Но надо отдать должное Агриппине. Несмотря на моё странное, по её словам, поведение, она терпеливо отвечала на любые мои вопросы, готовила еду, ходила на базар и даже научила меня надевать чулки. Боже! Чулки! Да я в жизни такой жути не носила. Белые плотные, но несмотря на это, постоянно рвущиеся носки выше колена, которые надо было под ним подвязывать тесемкой, чтобы не свалились в самый неподходящий момент. Себя не помнила, но джинсы, кроссовки и широкие джемпера, которых в моём гардеробе было с десяток, видела перед глазами, словно наяву. Вот только в теперешней моей яви о них оставалось только мечтать.

– Евдокия Петровна, голубушка, сколько ж раз повторять вам? Не Тьмутаракань это, а Коломна. Крупный город с церквами, базарами, фабриками и даже театром. У нас и аптека своя имеется, и больница. Разве ж можно такое забыть? Ох, чую, несладко нам придётся из-за того, что вы головушкой ушиблись, – досадовала моя помощница, раскладывая по тарелкам кашу.

Именно её мы ели на завтрак, обед и ужин. В обед она сопровождалась куском масла, по вечерам – молитвой Господу нашему, как говорила Агриппина. И только по утрам к тарелке серой безвкусной жижи женщина подавала воздушную пастилу, которую, к слову, производила фабрика, располагавшаяся прямо за домом. Моя, стало быть. Но, несмотря на это, сладкое было в дефиците, так как весь товар уходил на продажу, а выручка – на зарплату рабочим и погашение долгов моего почившего супруга. От неё почти ничего не оставалось. Больше есть в доме было нечего.

Зато в избытке был чай!

– Вам какого? – поинтересовалась женщина, проверяя, закипел ли самовар. – С душком аль обычного?

– Любого, Агриппина. А это точно не постановочная площадка? Сколько же можно-то уже? Неделю меня тут валындаете. Зачем я вам сдалась? – я не теряла надежды на то, что всё вокруг ни что иное как фарс.

В какой-то момент даже предположила, что место это похоже на декорации к одному известному фильму, где избалованного мажора “закинули в прошлое”, чтобы перевоспитать. Пару суток ходила довольная, пытаясь найти камеры или какие-то зацепки, указывающие на то, что захолустье – одна большая сцена, а местные – актёры, но у меня ничего не вышло. Да и мажоркой, если честно, я себя не помнила, и то, что мне наливали чай и накладывали еду, было непривычно и странно.

Агриппина даже батюшку ко мне пригласила, чтобы тот исповедал хозяйку, которая “стала будто чумная и нелепицу какую-то мелет”. Отец Виталий, конечно, дело своё сделал, но, уходя, только покачал головой и тяжело вздохнул, давая женщине понять, что умом я действительно тронулась.

А на следующий день ко мне пришёл высокий худой мужчина, представившийся Марком Фридриховичем Шпрейном, бухгалтером моего отца и заведующим финансами фабрики, которая по завещанию перешла в моё распоряжение.

– Евдокия Петровна, я, конечно, понимаю, что вы в трауре. Шутка ли, похоронить супруга, а следом сразу и родителей! Но финансовые вопросы, связанные с фабрикой, не терпят отлагательств, – начал он, доставая какие-то бумаги из довольно пухлой папки. – Предприятие продолжает работу, а вся прибыль идёт на оплату наёмным трудящимся. Сами знаете, сезон ведь. Скоро яблок станет меньше, сократим штат и будет попроще. Но сейчас у нас просадка. Нужно как-то её компенсировать. Ваш папенька оставил распоряжения на такой случай. Ознакомьтесь и подпишите, – мужчина протянул мне лист бумаги, исписанный мелким текстом, вчитаться в который у меня никак не выходило.

А ещё я наконец поняла, что ничегошеньки про фабрику, яблоки, сезон и расходы не знаю, равно как и про всё остальное. И мне даже стало любопытно, как тут всё устроено, и могу ли я чем-то помочь в сложившейся ситуации, раз уж всё равно тут застряла. Неизвестно насколько.

Именно тогда в кабинет, где мы беседовали с бухгалтером, совершенно по-хозяйки, без стука, вошёл тот самый Озеров, при виде которого мне резко поплохело. Хотя я всё-таки считаю, что виной тому спёртый воздух в доме и нервное напряжение не одного дня, а целой недели.

– Ой, батюшки! Куда это вы, хозяюшка, собрались? – заметив, что я вышла из комнаты, всплеснула руками Агриппина. – Вам бы полежать, отдохнуть.

– Я тут уже неделю баклуши бью. Ем, сплю и силюсь хоть что-то вспомнить. Хватит. Належалась, наплакалась. При доме только фабрика? – зачем-то уточнила я.

– Нет, ещё лавка есть. Ну как, имеется, но как батюшка ваш почили, так народу в неё стало наведываться меньше. Раньше там две девки работали наёмные, а теперь одна осталась, и та баклуши целыми днями бьёт. Не приходит никто ведь. Простите уж за прямоту, но люди шепчутся, что с вами что-то неладно. Боятся, что неудача на них перейдёт, если станут у вас товар покупать, – честно призналась женщина.

– Это я уже поняла. И что продаём мы не только пастилу, но ещё и чай – тоже. Заходила же на днях туда, – вспомнила, а про себя подумала: “Камеры искала, но так и не нашла”.

– Верно. Индийский сортовой, – ответила женщина.

– А Озеров этот для каких нужд помещения снял? – поинтересовалась как бы невзначай.

– Ох, Евдокия Петровна, знамо дело для каких. Прибрать он решил к рукам вашу фабрику и лавку заодно. Бесится, окаянный. Горем вашим упивается да только и ждёт, чтобы на больное надавить или унизить, – едва поспевая за мной, просветила меня Агриппина.

– Погоди-ка. Ты же говорила, что богатый он. Зачем ему фабрика и лавка, от которых одни убытки? – я резко остановилась у входа в небольшую пристройку к дому, над которой красовалась вывеска: “Местные и иноземныя сласти, чай и прочие”.

– Так вы ж его перед всем честным народом опозорили. Вот он и взъелся на вас да, видать, отомстить удумал. Зря вы ему помещения сдали, ох, зря!

Хотела было уточнить, чем именно насолила синеглазому, но мне вдруг стало нехорошо. Такая накатила слабость, что еле на ногах удержалась. А затем меня кто-то подхватил под руки и обнял со спины. Стало тепло и спокойно. Как дома.

– Ну здравствуй, красавица, – услышала знакомый голос. – Как же я соскучился!

Резко обернулась и застыла. Передо мной стоял высокий симпатичный блондин в военной форме. Я определëнно его знала. Встречала прежде. Там… откуда я родом.