Читать книгу Социал - - Страница 1

Треск громкоговорителя:

– Добро пожаловать! – раздался голос.

Он был неожиданно приятным, бархатным, поставленным. Голос диктора или успешного адвоката. В нём не было тюремной хрипоты или чиновничьего скрежета.

– Я – руководитель проекта “Последний шанс”. Вы можете называть меня Дмитрий Сергеевич. Надеюсь ваш переезд прошёл без осложнений. Вы оказались здесь в уникальный для города момент. Наш мегаполис переживает кризис. Не экономический – с этим как раз всё в порядке. Кризис духа. Эпидемию молчаливого отчаяния. За последний год статистика попыток уйти из жизни выросла на двести процентов. Двести. Они происходят на ваших глазах. На крышах домов, в которых вы, возможно, жили. На мостах, по которым ходили. Это больше не чья-то личная трагедия где-то далеко. Это – эпидемия. И она бьёт по всем: по семьям, по бизнесу, по имиджу города в конце концов. Власти бросают на борьбу все силы, но классические методы не работают. Психологи перегружены. Телефоны доверия разрываются. Волонтеры выгорают за неделю. Городу нужен новый подход. Не лекарство, которое лечит симптом. Нужна… вакцина. И мы её создали. Это – вы.

По залу пронёсся сдержанный смешок. “Вакцина”. Отборная хуйня.

– Не смейтесь. Подумайте. Кто лучше всего понимает человека на краю? Тот, кто сам балансировал на этой грани. Кто знает цену ошибке, глупому поступку, моменту слабости? Кто чувствует отчаяние не по учебникам, а кожей? Вы. У каждого из вас за плечами – падение. И теперь у вас есть шанс использовать этот опыт. Не для нового падения, а чтобы протянуть руку тем, кто падает сейчас. Чтобы сказать: “ Я был там, где ты. Это пройдёт. Или, по крайней мере, изменится”.

“Был там, где ты” – мысленно передразнил я его слащавый тон. Я не был на краю крыши. Я был в драке. Это разные вещи. Но логика системы была чудовищно извращенной и потому – железной. Криминал как квалификация для психологической помощи. Гениально и мерзко.

– Ваша работа проста, вы будете операторами на специальной линии. Вы будете слушать. Только слушать. Вам не нужно давать советы, решать проблемы, играть в спасателей. Ваша задача – быть живым, человеческим голосом в той точке, где человек остался наедине с пустотой. Дать ему десять, двадцать, тридцать минут связи с другим. Иногда этого достаточно. Часто – нет. Но даже этого “ недостаточно “ сейчас больше, чем ничего.

“Живым голосом”, – я посмотрел на свои руки. Руки, которые ломали челюсть. Теперь они должны были держать трубку и давать надежду. Ирония была густой, как смог за окном. В зале было тихо. Кто-то переминался с ноги на ногу. Мужик рядом со мной, здоровенный детина с наколкой “ не забуду” на скуле, напряжённо слушал, будто пытаясь уловить подвох.

– За каждый контакт, за каждую потраченную минуту, за каждое, как мы это называем, “снижение остроты кризиса”, вы будете получать баллы. Это – ваша валюта. Ваш капитал. Набрав необходимое количество, вы сможете ходатайствовать об условно досрочном освобождении. Это не гарантия. Это – шанс. Тот самый “последний шанс”, который вы дадите другим и который получите сами. Однако, это не благотворительность. Любое нарушение протокола, любое непрофессиональное поведение, любой инцидент, компрометирующий программу, будет караться. Не условно. Штрафными баллами, которые отбросят вас к началу пути. Или, в крайнем случае, возвратом в обычный исправительный режим с дополнительными санкциями. Вас ждёт короткий инструктаж. Потом, первая смена. Город не спит. Отчаяние не знает графика. Помните, с этого момента ваш голос может стать якорем, который не даст кому-то утонуть. Для вас это – баллы. Для кого-то там – жизнь. Я желаю вам… продуктивной работы.

Треск громкоговорителя.

Наконец-то заткнулся. И так, теперь по порядку.В этом ебучем городе случилась странная эстетизация отчаяния. Самоубийства вдруг стали модными. Не те, тихие, стыдные, с закрытыми ванными и пузырьками снотворного – их статистику тихо хоронили в отчётах Минздрава. Нет. Появился новый тренд: публичный жест, финальный кадр с хештегом. Прыжок не с любой крыши, а с той, что на фоне заката в инстаграме выглядит особенно драматично. Не с любого моста, а с того, что является «символом города», чтобы в новостях сказали: «ещё один утратил связь с символами нашего общества». Они не просто уходили. Они ставили жирную, кричащую точку в ленте этого мегаполиса, становились на пять минут главными новостями, пока их трупы не остывали, а чиновники не начинали нести чушь про «укрепление психологических служб».Власти, вместо того чтобы спросить себя, почему в городе, поблескивающем стеклом и сталью, дышать нечем, решили бороться не с причиной, а с самым заметным симптомом. С попытками. Нужно было создать красивый отчёт: «Количество предотвращённых суицидов выросло на 15%». Для этого нужны были операторы. Психологи? Ха. Любой психолог с двумя извилинами, проработав здесь месяц, либо сбежал бы в частную практику к невротикам из среднего класса, либо сам примерил бы на себя роль летящей с крыши статистики. Им нужны были другие кадры. Крепкие, амортизированные, с мозгом, покрытым психической мозолью. Сознания, которые не разобьются о чужое отчаяние, а отскочат от него, как резиновый мяч. Где таких взять? Правильно. На дне. Нас. Мелких грешников, у которых уже есть опыт падения.Так родилась программа «Последний шанс». По-моему, её придумал какой-то гениальный урод. Представляю его: очкарик с пустыми глазами, в идеально отглаженной рубашке, с поэтической душой, искорёженной в холодных лабиринтах Excel, и с докторской степенью по социальной инженерии. Тот, кто видит людей как данные, а страдание, как переменную, которую можно оптимизировать. Суть его творения была проста до гениальности. Тебя, преступника, сажают не в камеру, а в уютную, звукоизолированную кабинку. Дают наушники с шумоподавлением, чтобы не слышать всхлипы соседа. И ты слушаешь. Слушаешь нытьё неудачников, ипохондриков, брошенных жён, затравленных школьников, одиноких стариков – всех, кто набрал номер в момент, когда дно жизни показалось единственной твёрдой поверхностью. Их, этих звонивших, можно было разделить на две категории: те, кто действительно не мог решиться на последний шаг и хватался за трубку как за спасательный круг из другого измерения, и те, кто просто хотел потянуть время. Просто чтобы ещё десять минут чей-то голос заполнял леденящую пустоту в их квартире. Моя задача была проста: не высмеять, не послать нахуй, не бросить трубку. Соблюсти ритуал. Произнести заученные фразы из памятки. И всё. Не спасти. Не помочь. Просто послушать. Сделал это – молодец, получаешь баллы. Набрал нужную сумму – свободен. Чистая механика.Я назвал это «Единый Государственный Экзамен по Выживанию». Только сдавал его не я. Я был экзаменатором. И от моей оценки, вернее, от моего умения делать вид, что я ставлю оценку, зависела их сиюминутная жизнь и моя будущая свобода. Извращённая педагогика.Меня зовут Лео. Моё преступление? Я слишком хорошо, слишком наглядно объяснил одному мудаку, почему его место – под стойкой бара, а не за ней, когда он лез ко мне с разбитой бутылкой и матерными угрозами. Я просто помог ему занять горизонтальное положение и вложил в его восприятие несколько базовых аргументов кулаком. Сломал челюсть. Искренне считаю, что это не моя вина. У него были кости как у хрупкой девочки. Судья, тупая моль в чёрной мантии, с лицом, которое, казалось, никогда не знало улыбки, решила иначе. «Полтора года лишения свободы», – проговорила она сухими, безжизненными губами. Мир несправедлив? Нет. Он просто абсурден.А потом этот «шанс». Сидеть не в камере-коптильне с воришкой в законе, который ночами плачет и зовёт маму, а в эргономичном кресле с кожаной подушкой, которая даже не скрипит? Слушать чужие, стерилизованные расстоянием сопли вместо храпа, бормотания и запаха отчаяния сокамерников? Меня спросили, согласен ли я. Я согласился, не моргнув. Не из благородности. Из холодного расчёта.Гениальность системы «Последний шанс» была не в её гуманности, а в её откровенном, оголённом цинизме. Она не притворялась благотворительностью, не пела дифирамбы о «возвращении в общество». Она говорила со мной на языке, который я понимал: чистая, простая сделка. Твоё время, твои нервы, твоя способность терпеть чужой психический мусор в обмен на моё физическое освобождение. Никаких иллюзий. Никаких прикрытий. Я мог уважать такое. Я всегда уважал честных ублюдков. Тех, кто не прячет клыки за улыбкой. Система «Последний шанс» была именно таким честным ублюдком. Она смотрела на меня и говорила: «Ты – дерьмо, они такое же дерьмо. Давай сделаем вид, что мы его перерабатываем, и разойдёмся». Это была сделка, заключённая в аду, и я взял в ней свою долю, не испытывая ни капли стыда. Пока что. И вот, нас новоприбывших «операторов», затолкали в актовый зал бывшего НИИ. Мы стояли кучкой, разношёрстная братия из мелких воришек, дебоширов и неудачливых бандитов. Я прислонился к стене, пахнущей старой краской и пылью, и наблюдал. Наблюдал за тем, во что я блять ввязался.

– Это чё за цирк? Клоуны ебучие! – мужик с наколкой сплюнул на пол.

Из пустоты между нами материализовался надзиратель. Форма у него как у гитлерюгенда, только нашивки не хватает. Он молча саданул мужику с наколкой в левую почку. Затем сделал шаг вперёд и уставился на меня.

– Чё?

– Тоже угощения хочешь? – он смотрел не моргая, просверливая мою переносицу.

– Нет. А ты в курсе, что твою рожу запретили денацификацией?

Острая боль пронзила живот и отдало в спину. Ударил в селезёнку. Я согнулся на пару секунд, восстанавливая дыхание. Затем выпрямился и снова упёрся в его взгляд.

– Мы с вами явно подружимся мальчики. Ехидно ухмыляясь он встал напротив всей нашей шеренги. В зале повисла тишина, густая, напряжённая, мешающая здраво мыслить, приземляя своей тяжестью.

– Ваши рабочие места. – он взглядом указал за наши спины.

Это был не call-центр. Это был аквариум для душ. Большое затемненное помещение, разделённое на десятки прозрачных кабинок из тонированного стекла. Внутри – кресло, стол, компьютер, гарнитура. Полумрак нарушал только холодный синий свет мониторов. Из наушников, висевших на крючках, доносился негромкий, мерзкий белый шум – звук ожидания. Над каждой кабинкой горел маленький светодиод: красный – “недоступен”, зелёный – “ свободен для звонка”.

– Смена восемь часов. Три перерыва. За каждым сектором закреплён контролёр. Он слушает случайные звонки, оценивая вашу работу. Каждый из вас получит конверт. В нем вы найдёте: указания по работе, рабочее место, ваш график работы и памятки с алгоритмами общения. Вопросы есть?

Через человека от меня, девушка подняла руку.

– Значит вопросов нет? Замечательно! – улыбнулся он. – А теперь за работу!

Наша шеренга рассыпалась на мелкие осколки, лихорадочно перемещаясь в пространстве.Меня определили в кабинку 13. Милая ирония. Я сел в кресло. Оно было слишком мягким, ненастоящим. Надел наушники. Белый шум заполнил голову, вытесняя мысли. На мониторе загорелось: «Статус: Ожидание звонка». И маленький таймер: 00:00:00. Я осмотрелся. В кабинке напротив сидел парень с татуировкой. Я не знал его имени, но приметил другое.Мужик лет тридцати с гаком, сухой, жилистый, с седыми щетинками на голове и лицом, словно высеченным из гранита. Он не смотрел в монитор. Он смотрел прямо перед собой, сквозь стекло, в никуда. Его взгляд был пустым и в то же время невероятно уставшим, как у солдата после слишком долгой войны. Про себя я подумал: “вероятно его война только начинается”.И в этот момент в наушниках щёлкнуло. Белый шум сменился тишиной, а потом – прерывистым, тяжёлым дыханием.На мониторе замигал номер и статус: «Входящий. Абонент: 4371. Приоритет: Низкий». Я поправил микрофон.

– Кхм… Служба…

Я перебираю буклеты и брошуры в поисках слов приветствия.

– Служба “Последний шанс”. Меня зовут Лео. Расскажите что случилось.

В трубке раздались рыдания. Женские, истеричные, захлёбывающиеся.

– В-все… все кончено… он ушёл… я н-не могу…

Я откинулся на спинку кресла. Ну вот. Шоу начинается.