Читать книгу Социал - - Страница 3

Время шло. Оно двигалось. Я понимал это. Но кажется, оно не хотело брать нас с собой. В call-центре образовался вакуум. Воздух оставался тем же, спёртым коктейлем из пыли, пластика и немытого тела. Началась новая смена, а вместе с ней и новые звонки. Лампочка. Зеленый свет. Погнали.

– Служба последний шанс. Меня зовут Лео.

В трубке послышалось шуршание, будто кто-то ворочался в кровати, натягивая на ухо одеяло.

– Алло? – голос был старческий, дремучий, пробивающийся сквозь слои сна и одиночества. – Это… это куда я попал?

– Вы дозвонились в службу поддержки. Вы можете говорить со мной обо всём.

– А… – пауза, слышно, как старик сглатывает. – А я, собственно… забыл. Зачем звонил. Сидел, думал о чём-то важном, очень важном… Решил позвонить, спросить. А теперь – вылетело. Совсем.

Я посмотрел на монитор. Приоритет: низкий. Таймер отсчитывал секунды.

– Ничего страшного, – сказал я, и голос мой прозвучал ровно, профессионально-нейтрально. – Иногда так бывает. Может, вспомните, если просто поговорим?

– Поговорим… – он протянул слово, и в нём послышалась слабая, дрожащая надежда. – Да, давайте поговорим. А то я тут один… Точнее, не один, соседка за стенкой, но она глухая, как пень. Слышит только телевизор.

Я откинулся в кресле, уставившись в знакомое пятно на потолке. Ещё один звонок в коллекцию. Ещё несколько баллов. Вакуум заполнялся привычным, безликим содержимым. Движение было, но оно никуда не вело. Оно просто было. И время, казалось, соглашалось с этим, плывя мимо нас – медленно, вязко и абсолютно безучастно. Он рассказывал про соседку сорок минут. Про то, как она ставит суп на подоконник остужаться, а потом забывает про него на сутки. Про её кота, который смотрит на него, Леонида Петровича, через балкон с таким человеческим, почти сочувствующим взглядом. Про сына, который приезжает раз в полгода, привозит дорогие витамины, которые стоят в шкафу нераспечатанными, и уезжает, торопливо похлопав по плечу. Леонид Петрович говорил, я кивал, мычал в такт, иногда вставлял “понимаю” или “это действительно непросто”. Мы с ним, кажется, оба забыли, с чего начали. Он – зачем звонил. Я – зачем слушаю. Но баллы капали, таймер отсчитывал, и зелёная лампочка горела ровным, успокаивающим светом. Идеальный вызов. Эмоциональная эрозия – ноль. Когда он наконец замолчал, выдохшись, и прошептал: “Спасибо, голубчик, ты меня выслушал”, я даже почувствовал что-то вроде укола. Не вины. Скорее, странной пустоты, будто я только что эффективно упаковал в архив чью-то одинокую, никому не нужную жизнь. Аккуратно, по протоколу.

– Всего вам доброго, Леонид Петрович, – сказал я и положил трубку.

Щелчок. Монитор мигнул:”Длительность: 47 мин 12 сек. Статус: Завершён. Начислено: 30 баллов. Установление долгосрочного контакта”.

Я потянулся к кружке с холодным чаем, но пить не стал. Просто повертел её в руках. Вакуум после звонка звенел в ушах. Зелёная лампочка мигнула снова, почти сразу, будто система торопилась заткнуть дыру. «Входящий.Абонент: 3072. Приоритет: Критический (красный)». Красный. Прямой суицид. Все внутри сжалось, моё нутро приготовилось, к атаке или обороне. Я нажал кнопку.

– Служба «Последний шанс». Меня зовут Лео.

Тишина. Пустая. Мёртвая. И потом – слабый, сдавленный звук, похожий на всхлип, но без слёз. Просто воздух, прорывающийся сквозь слишком тугой ком в горле.

– Всё, – прошептал голос. Молодой, мужской, до ужаса спокойный. – Всё. Я на крыше.

Монитор зафиксировал: «Распознаны ключевые триггеры: крыша, финальность. Рекомендация: полная вовлечённость.

– Как тебя зовут? – спросил я. Голос мой прозвучал хрипло.

– Какая разница? – пауза. Слышно, как на линии гудит ветер. Сильный, холодный. – Ты всё равно не поможешь. Никто не поможет. Я просто… я позвонил, потому что не хотел совсем молча. Как в пустоту. Глупо, да?

– Не глупо. Нормально. Я здесь.

– «Я здесь», – он передразнил меня, и в голосе впервые прорвалась горькая, едкая нотка. – Отличная фраза. Из памятки, да? Ещё скажи «я понимаю твою боль».

Я сглотнул. Памятка лежала в стороне, её заученные фразы казались сейчас не просто бесполезными, а оскорбительными. Я не понимал его боль. Я не знал его. Я был просто голосом в трубке, которому платили за время.

– Не скажу, – тихо ответил я. – Потому что не понимаю. И не буду говорить, что всё наладится. Потому что не знаю.

На том конце ветер выл сильнее.

– Тогда зачем ты вообще…?

– Не знаю и этого, – перебил я, и это была чистая правда. – Может, чтобы ты не слушал только ветер. Может, потому что мне сейчас тоже… очень одиноко в этой кабинке. И твой голос – он хоть какой-то, но реальный.

Молчание. Только ветер. Таймер отсчитывал секунды. Красная лампочка на пульте горела, как открытая рана.

– Меня Димой зовут, – вдруг сказал он. Тише.

– Дима. Спасибо, что сказал.

– Ты… ты странный оператор.

– Мне уже говорили.

Он слабо, сдавленно кашлянул. Или это был сдержанный смешок – сложно понять.

– Я стою у самого края. Бетон холодный. Внизу огоньки машин, как бусинки. Кажется, если шагнуть, то будет тихо. Наконец-то тихо.

Сердце ушло в пятки. Я стиснул наушник так, что ухо заболело.

– Дима. А что… что там будет завтра, если не шагнуть?

-Завтра? – он произнёс слово с искренним недоумением, будто я спросил про жизнь на Марсе. – Завтра будет то же самое. Только ещё тяжелее, потому что я опять не смог. Я устал бояться. Устал просыпаться.

И я понял, что у меня нет слов. Ни умных, ни утешительных, ни спасительных. Вся моя натренированная нейтральность, всё моё недавнее превращение в «часть фонового шума» рассыпалось в прах перед этой простой, страшной усталостью в его голосе. Я был пуст. Бесполезен.

– Я не знаю, как тебе помочь, – выдохнул я, и это прозвучало как приговор. Самому себе. Ему. Всей этой бредовой системе. – Я вообще не знаю, как помогать. Я просто слушаю. И сейчас я слушаю тебя. И… мне очень жаль. Жаль, что тебе так хреново. Жаль, что я просто голос в трубке. Жаль, что мир – такая штука, из-за которой хочется стоять на краю крыши. Вот и всё, что у меня есть.

Долгая-долгая пауза. Ветер. Тиканье таймера в моих наушниках стало оглушительно громким.

– Это… честно, – наконец произнёс Дима. Его голос дрогнул. – Более-менее честно.

– Я не просил тебя сходить с края, – быстро сказал я, чувствуя, что теряю его. – И не буду. Это твой выбор. Но если ты сделаешь шаг… то мы никогда не узнаем, был ли завтрашний день хуже. Или… может, в нём был бы просто плохой кофе. И дурацший сериал. И кто-то, кто скажет тебе «привет» не потому, что должен, а просто так. Мы не узнаем.

Снова тишина. Но теперь она была другой. Не пустой, а наполненной борьбой. Слышно было, как он дышит – неровно, прерывисто.

– Блин, – прошептал он. – Блин, я… я замерз уже, нахрен.

И потом – шорох, скрежет, как будто он отодвинулся, сел на бетон.

– Ты ещё там? – спросил я, боясь пошевелиться.

– Ага, – голос был ближе, будто он поднес трубку к лицу. В нём появилась слабая, измождённая живость. – Сижу. Ноги свесил. Не шагнул, блядь.

Во мне что-то оборвалось, и я закрыл глаза, прислонившись лбом к холодному краю стола. Ком в горле мешал дышать.

– Спасибо, – сказал Дима. Не мне. Просто в пространство.

– Не за что, – прошептал я.

– Я… я, наверное, пойду. Спущусь. Попробую ещё раз. Завтра.

– Попробуй, – сказал я. И добавил, нарушая все правила, все протоколы: – Позвони, если что. Не обязательно на край лезть. Можно просто… про плохой кофе.

Он коротко, скудно хмыкнул.

– Ладно. Пока.

Щелчок. Я сидел, не двигаясь, сжав голову руками. На мониторе мигало сообщение, но я не смотрел. Не хотел знать, сколько баллов начислили или списали. Когда я наконец поднял глаза, то увидел, что красная лампочка погасла. Монитор мигнул: “Длительность: 12 мин 43 сек. Статус: Завершён. Начислено: 103 балла. Отказ суицида”. Моя голова рухнула на стол. Наушники слетели и упали на пол. “Твою мать!”– проговорил я про себя. Сто три балла. Цифры плясали перед глазами, но в голове не было ни облегчения, ни радости. Только гудел тот самый ветер с крыши, будто застрял в наушниках навсегда. Я поднял гарнитуру с пола, надел её – тишина, лишь далёкий, мерзкий белый шум системы. Она уже ждала следующего. Но я не мог. Не сейчас. Я вышел из кабинки, не глядя на надзирателя у сектора. По дороге к туалету, где можно было на три минуты остаться наедине с собой, я встретил взгляд Виктора. Он сидел в своей кабинке, лицо освещено синим светом монитора, и медленно, почти незаметно, кивнул. Не одобрение, не вопрос. Просто констатация: ты был там. И я кивнул в ответ. Мы оба понимали, что есть звонки, которые не проходят бесследно. Они остаются в ушах, въедаются в кожу, как запах дыма. В туалете я умылся ледяной водой, смотря в потускневшее зеркало. Лицо было чужим – бледным, с тёмными кругами под глазами. “Спасибо, – сказал я своему отражению тихо, насмешливо. – Ты сегодня спас жизнь. Молодец. Теперь иди зарабатывай ещё”. Когда я вернулся, зелёная лампочка уже мигала. “Входящий. Приоритет: Низкий”. Я нажал кнопку, словно на автопилоте.

– Служба «Последний шанс». Меня зовут Лео.

– Лео, – голос был знакомым, тем самым, механическим, из жёлтого вызова. – Рада, что вы вернулись на пост. Ваша эффективность после последнего вызова возросла на семь процентов. Однако эмоциональная эрозия также повысилась. Рекомендуем использовать перерывы для стабилизации.

Я стиснул зубы.

– Это что, проверка?

– Это рекомендация. Система заботится о своих ресурсах. Вы ценны, пока эффективны. Не забывайте об этом.

Щелчок. Вызов даже не начался. Но время пошло – “Длительность: 00 мин 47 сек. Начислено: 2 балла”. Они наблюдали. Всегда. Каждый вздох, каждую паузу, каждую микроскопическую трещину в голосе. И превращали это в данные. В графики. В прогнозы. Вечерняя смена тянулась бесконечно. Звонки сливались в один монотонный поток: скука, одиночество, абсурд, изредка – настоящая, тихая боль, как у той девушки с ножом. Я говорил, кивал, вставлял фразы из памятки, когда не было сил подбирать свои. Баллы капали. Система была довольна. Перед окончанием смены ко мне подошёл Незабудка.

– Слышал, ты сегодня красного поймал, – сказал он закуривая.

– Поймал, – ответил я коротко.

– И что, помог?

Я посмотрел на него. Его лицо казалось измождённым, но в глазах горел тот же немой вопрос, что и у меня.

– Не знаю. Вроде не шагнул.

– Вроде, – Незабудка усмехнулся, беззвучно. – Ну, хоть баллов дали много, да?

– Да.

– Вот и хорошо. Главное – баллы. Остальное не наша забота.

Но он не уходил. Стоял, курил.

– А ночные вызовы… – начал он снова, голос почти шёпотом. – Сегодня был. Ровно в три. Тот же голос. Та же улица, тот же фонарь. “Я ещё здесь”. И сбросила.

– И?

– И я сегодня спросил. Не успел, конечно, она сбросила сразу. Но я спросил: “А кто ты?”

– И?

– Ничего. Тишина. Потом гудки. Но… мне кажется, она не система. Она живая. И она не тренируется. Она… проверяет нас.

Дверь открылась, вышел надзиратель. Незабудка быстро докурил, кивнул мне и растворился в темноте, по направлению к общежитию. Я остался один. Город сиял вдалеке миллионами огней, красивых, холодных, равнодушных. Где-то там был Дима. Где-то – Аня с её ножом. Где-то – Леонид Петрович и его глухая соседка. И ещё тысячи таких же, чьи голоса висели в воздухе, как невидимые нити, соединяя нас всех в этой огромной, безумной паутине под названием “Последний шанс”.

В раздевалке Виктор тихо собирал свои вещи – потрёпанную сумку, тетрадь, карандаш.

– Виктор, – сказал я. – А ты никогда не думал… зачем всё это?

Он остановился, не поворачиваясь.

– Думал. В первые месяцы. Потом перестал.

– Почему?

– Система работает. Город доволен. Мы – на свободе. Или почти. Всё сходится.

– Но ведь это же…

– Цирк? – он наконец обернулся. Его глаза были пусты, как экран выключенного монитора. – Конечно, цирк. Но мы не зрители, Лео. Мы – дрессированные звери. И чем раньше ты это примешь, тем проще будет.

Он ушёл, оставив меня одного в полутьме раздевалки.