Читать книгу Сердце жаворонка - - Страница 3

На южной окраине Татаяра, ближе к уходящим за горизонт песчаным пустошам, где ни травинки, ни былинки, а только щебень да мутно-серый песок, располагалась слобода Мирорядье. Там, еще издревле повелось, даже соответствующие записи в древних грамотах имеются, селился всякий торговый люд, купцы средней руки, всевозможные лавочники, тележные коробейники. Словом, жили там все те, кто на пропитание зарабатывал куплей и продажей. Народ в массе своей бойкий, задиристый, на язык острый, слова по карманам не прячущий. Чужаков здесь не любили, глядели на них с прищуром, точно прицеливались. Но оно и понятно, многие продавцы хранили свой товар дома, а по мере необходимости отвозили в лавки. Тут, в слободе, торговля не велась. Тут чужаку было делать нечего, зачем же тогда пожаловал? Не иначе как чего-нибудь высмотреть да выглядеть, а потом и своровать. И поэтому ты, мил человек, не гляди сычом, не дуйся как мышь на крупу, не обижайся, но иди отсюдова. Вот прямехонько, по дорожке, нарочно для тебя камушками выложили. Иди туда, где тебе будут рады, где тебя встретят, как родного, если, конечно, есть на этом свете такой уголок.

И вот жила на Мирорядье в собственном доме за высоким и крепким забором, который при случае мог выдержать осаду, некая Скобликова Варвара Ниловна. Было ей годков шестьдесят с хвостиком. Одинокая, то ли вдовая, а то ли старая дева, про это нам неизвестно. Ну да и ладно. Товарки ее все спрашивали: «А что это ты, Ниловна, все одна да одна? Нашла бы себе какого-нибудь отставного унтер-офицера, он бы тебя усами щекотал!» – «Не нужен мне никакой отставной! – говорила она обычно. – У меня в доме все по скляночкам да по полочкам, везде порядок да равновесие, а он придет, онучами навоняет, супонь разбросает… Ходи потом после него… А для щекотки возраст уже не тот! Пусть молодых щекочет, а мое время озорное уже позади, пора о душе позаботиться…»

Имела Варвара Ниловна небольшую торговлю, даже торговлишку, мелочным товаром. Мелочной товар – это когда заходишь в лавку, глаза разбегаются, а остановиться ни на чем не могут, много всего и много всякого, не всегда понятно, что это, для чего и зачем продают?

Торговля шла ни шатко ни валко, приносила рубль-два, да и только. Но несмотря на это жила Скобликова, надо сказать, не бедно. Потому как не своей торговлей была известна Варвара Ниловна, а другим, старшим занятием, так она его называла. Слава о ней гремела не только в губернском городе, а и за его пределами. Скобликова была гадалкой, могла заглядывать в будущее, а могла и в прошлое. Кто-то скажет: «Эка невидаль, гадалка! Да по тем временам гадалок этих на каждой улице по паре…» Вынуждены согласиться с этим замечанием, однако Скобликова в своем роде была единственная, потому как гадала она необычно – на тыквенных семечках. И так у нее все это расчудесно получалось, что от желающих заглянуть в будущее отбоя не было. Но и того мало, славилась Варвара Ниловна умением предсказать замужество, женитьбу, описать в подробностях, как будет выглядеть жених или невеста. И если скажет Скобликова, глядя в отполированный до блеска медный таз с желтыми тыквенными семечками, что на женихе будут сапоги со скрипом, морозовский кушак с голубыми кисточками, а на губе у суженого прыщик, но скоро сойдет, все так и случалось. И ни одного раза она не ошиблась.

На Мирорядье, как мы помним, чужаков не любили, и потому гадалка к себе домой никого не приглашала, сама ходила по дворам, а заказы принимала в своей мелочной лавке, вот для этого, собственно, и нужна была ей эта торговля. Как пришла она к такому чудному способу гадания, сказать трудно. Поговаривали, будто лет двадцать с лишком назад хотела она от каких-то своих жизненных невзгод постриг принять монашеский, ушла послушницей в Таробеевский женский монастырь. Там находилась несколько лет у сестер в услужении, а потом то ли сбежала, то ли просто ушла. Все тамошние удивлялись, ведь Скобликова всегда была образцом монастырского послушания, не роптала, не сетовала. Настоятельница матушка Ирина ее всегда другим в пример ставила. От кого-кого, а вот от нее никто не ожидал, что возьмет да и все бросит, ведь уже и письмо архиерею было заготовлено на предмет дозволения на постриг. Так вот люди и говорят, будто бы там, в монастыре, ей и открылось это тыквенное знание. И будто бы голос был свыше, что в монахини ей идти возбраняется, а надобно возвращаться в мир и предсказывать. Такое ей на оставшуюся жизнь предназначение. И все это, дескать, от Бога, а если будет противиться, то горько пожалеет. И такие на нее беды свалятся, что сама смерть призывать будет. Так это было или нет, неизвестно, а люди, они и не такого могут напридумывать.

В тот день, когда Алессандро Топазо давал в Татаяре свое единственное представление, Скобликова явилась в дом Сапуновых на Харитоновской улице, где имелась дочка на выданье и где все, в особенности та самая дочка, огнем горели узнать все про жениха. Гадалка была одета празднично. В бархатном салопе, в новой юбке с воланами и в блузке из ярко-зеленой бухарки, на голове павловопосадский набивной платок, еще ни разу не надеванный, в руках сума с необходимым. По поводу нарядности сказала, что после гадания пойдет на представление Топазо, поглядеть, как выглядит заморский чародей. И действительно ли он чародей, а то, может быть, афиш-то понаклеили, а на самом деле только пшик один.

Само гадание проходило так: за столом сидели трое: собственно гадалка, дочка Сапуновых, та, что на выданье, и мать. Прочие были из дому удалены. Это было обязательным условием гадалки. Все необходимое Скобликова приносила с собой: медный таз, тыквенные семечки и толстые восковые, специально заговоренные на Афоне (вранье)[2], свечи. Сидели в полумраке, колеблющийся свет только от свечей – так, мол, будущее лучше видно. Гадалка поставила на укрытый льняной скатертью стол медный таз с ручками, высыпала в него из полотняного мешочка семечки. Пополз густой тыквенный запах, к которому подмешивался аромат липового меда, сапуновская дочка не удержалась и тонко, пискляво чихнула. Гадалка обвела мать с дочерью строгим взглядом и приложила палец к губам. Затем запустила в таз руку и принялась мешать тыквенные семечки.

– Раз, два, три… Надо двенадцать раз, по числу апостолов, – проговорила шепотом. – Восемь, девять, десять, одиннадцать, двенадцать! Все! Теперь крестимся, мы с тобой, – гадалка глянула на мать, – по одному разу, а невеста, ей это пуще других надобно, троекратно. И чтобы с поклоном и чтобы челом стола касалась.

Нужны были эти поклоны или нет, сказать трудно.

После того как все перекрестились, гадалка перевернула таз, и все его содержимое с тихим шуршанием высыпалось прямо на скатерть. Свечи от этого погасли, наступил полный мрак и тишина, только дочка охнула.

– Это хорошо, – раздался из мрака голос гадалки, – свечи дыханием Божьим погасило. Сейчас все узнаем…

– А как же мы, в темноте-то? – спросила мать.

– Почему в темноте? Зажигайте лампы, теперь можно! – проговорила Скобликова.

Поскольку все было приготовлено заранее – и заправленные деревянным маслом лампы и подсушенные на припечке спички, свет зажегся тут же. Да такой яркий, что фитили на обеих лампах пришлось прикрутить. И мать, и дочка уставились на гору тыквенных семечек посреди стола, но гадалка уже сгребала их в свой полотняный мешочек.

– А как же… – начала мать, но Скобликова ее перебила:

– Вы сюда не смотрите, вы сюда смотрите, – и указала пальцем на медный таз. После чего завязала мешочек, отложила в сторону и повернула таз так, чтобы матери с дочкой было лучше видно. – Вот она, судьба ваша! – сказала торжественно.

И действительно, на дне таза осталось несколько семечек, каким-то неведомым чудом они прилипли к гладкой поверхности.

– И что это значит? – спросила мать, заглядывая в медную посудину, а затем перевела глаза на гадалку.

– А значит это, что из тысяч женихов, – Скобликова похлопала по лежащему рядом мешку с семечками, – вам указано перстом Божьим на истинного, на того, кто суженый, кто судьбой определен и отмечен тайным знаком. И сейчас я расскажу вам, кто он и как выглядит. Слушайте внимательно, вот это, – она коснулась пальцем обломанной с концов семечки, – это ваш дом, а это, – палец лег на другую семечку, целую и слегка раздутую, – это жених. – Расстояние от дома до жениха маленькое, значит, живет он где-то поблизости, а может быть, и совсем рядом… – как бы на что-то намекая, проговорила гадалка.

– А что это у него на пузе, пятнышко желтое, может, он хворый какой? – неожиданно встряла дочка. Мать уже рот открыла, чтобы приструнить неразумную, но Скобликова остановила ее жестом и повернулась к дочке.

– Это не хворь. У хвори цвет, как у сажи, черный либо серый, как у дорожной пыли, а это желтизна, цвет золота. – Глаза гадалки широко открылись и блеснули. – Богатый у тебя жених будет, полные карманы денег. Видишь, какой раздутый, это все от ассигнаций.

– Ассигнации – это не золото! – заметила мать и поджала губы.

– Да кто ж по нынешним-то временам золото в карманах носит? – прошипела Скобликова. – Золото, оно под спудом хранится, в недоступности… А карманы для ассигнаций, а ассигнации для карманов!

– Так есть у него золото али нет? – спросила дочка.

– Есть! – кивнула Скобликова. – И золото, и серебро, и каменья драгоценные, все есть, и все в количестве…

– В каком? – пытала гадалку мать.

– В радостном!

Дочка с облегчением вздохнула. Такой ответ гадалки ее полностью устраивал. Мать, судя по блеску глаз, тоже была рада. Драгоценные каменья, они кого хочешь обрадуют, даже буку Несмеяну. А гадалка, глядя на семечки в тазу, тем временем продолжала:

– Приедет жених на коне, – она указала на слипшиеся глаголом семечки, – конь гнедой, морда белая, грива чесаная, челка стриженая…

– А жених-то, жених какой из себя – красивый? – допытывалась дочка.

– Красивый! – ответила гадалка, а про себя подумала: «Ишь ты, и этой красивого подавай, а где их столько взять, красивых-то? И ладно сама была бы из видных, а то так, прихватка домотканая!»

– А какой красивый? – не унималась дочка.

– Да, какой? – вторила ей мать. Сапуновой-старшей хоть и не было никакого проку от жениховой красоты, а все одно интересно.

– Обходительный, степенный, серьезный, вежливый, уступчивый… – Скобликова перечисляла качества будущего жениха, которые если и занимали дочку, то в самую последнюю очередь. Ей было интересно другое: высокий, черноволосый, с сильными руками, чтобы так обнимал, что дух захватывало и сердце останавливалось. Чтобы брал ее и подбрасывал выше яблонь в саду, а потом ловил и шептал на ухо слова всякие – жаркие, сладкие, тягучие, как свекольная патока. А она бы захлебывалась, тонула бы в счастье и щебетала, словно весенняя птичка на залитой солнцем жердочке. Она про такое читала в одной книжке, правда, название той забыла.

Гадалка принялась в подробностях описывать жениха. И получался, надо сказать, не красавец, но и не урод, а так – где-то в середине портновского аршина. У матери на лице даже мелькнула догадка, кто бы это мог быть.

Когда она в сенях расплачивалась с гадалкой, то так прямо и сказала:

– Так это ведь ты про Митьку, про Воликова рассказывала, ведь верно?

– Ничего ни про кого не знаю! – отмахнулась Варвара Скобликова. – Это мне, – она подняла указательный палец, – видение было.

– И сколько они тебе сунули?

– Ничего не знаю! – повторила гадалка. – Но на прощание совет тебе, Марья, дам. Вы бы брали, что дают, и радовались. Дочка-то у тебя не Василиса расчудесная, а так себе девушка – частушки в хоре петь и стоять где-нибудь с краю, а то и вовсе во втором ряду. А вам королевича подавай…

– Да, так-то оно так! – с тяжелым вздохом согласилась мать.

– Ну, а раз так, то и говорить не о чем! – заключила гадалка, но, прежде чем переступить порог, добавила: – Гляжу в грядущее и вижу – сваты скоро будут, со дня на день, готовьтесь!