Читать книгу Письмо без адресата - - Страница 6

Когда номер заканчивается и сцена отпускает артиста, в мире всегда наступает короткая, почти незаметная смена давления, словно воздух, который только что держался на крике и аплодисментах, вдруг вспоминает о своей настоящей природе и снова становится просто воздухом – холоднее, суше, тяжелее. Публика ещё продолжает жить на инерции восторга, и в её лицах ещё дрожит отражение софитов, но за кулисами уже начинается другая реальность, где звук приглушён, свет ровен, а шаги людей звучат не как часть танца, а как работа. И в этой второй реальности всякий, кто умеет смотреть, видит то, что на сцене прячется: усталость, расчёт, дисциплину, иногда – странное спокойствие, которое не объясняется ни успехом, ни опытом.

Бэксон сошёл со сцены так, будто сходил не с вершины, а с лестницы, заранее известной по количеству ступеней. Он не торопился, но и не задерживался; он не позволял, чтобы рукопожатия, комплименты, просьбы “ещё один куплет” или “сфотографироваться” прилипли к нему как обязательства. Он кивнул ведущему, принял бутылку воды от техника, коротко улыбнулся тем, кто стоял у кулис и считал своим долгом выглядеть дружелюбно, и пошёл в сторону служебного коридора, где уже ждали не аплодисменты, а двери.

За кулисами, в промежутке между сценой и коридором, было тесно от предметов и обязанностей. Здесь стояли стойки для микрофонов, лежали упакованные в чехлы инструменты, на столике у стены рядком лежали запасные батарейки и рулоны изоленты – маленькие, незаметные вещи, которые держат на себе всю эту видимую красоту. Техники говорили короткими фразами, переговаривались через гарнитуры, проверяли списки, и даже их движения были экономны: ни лишнего жеста, ни лишней секунды, потому что секунды в таких местах стоят не меньше, чем деньги.

Координатор площадки – тот самый молодой мужчина с гарнитурой и усталыми глазами – вышел к Бэксону навстречу, как выходят к человеку, который сегодня важнее любого другого пункта программы.

– Всё отлично, – сказал он, стараясь держать тон праздничным, но слово “отлично” у него прозвучало как отметка в таблице.

Бэксон кивнул.

– Тайминг держим? – спросил он спокойно.

– Да. Сейчас у вас пауза. Потом – переход на другую площадку. Машина наготове, – быстро перечислил координатор, словно боялся, что если не перечислит, всё начнёт разваливаться.

– Не надо машины, – ответил Бэксон.

Координатор моргнул.

– Как… простите?

– Я сам дойду, – сказал Бэксон. – У меня тут переодеться и дальше.

Координатор хотел возразить – не из упрямства, а потому что так принято: артиста сопровождают, артиста ведут, артисту не дают растворяться в коридорах. Но Бэксон сказал это таким тоном, что возражение выглядело бы не заботой, а спором.

– Хорошо, – выдавил координатор. И всё же добавил, уже почти автоматически: – Если что – вы на связи?

Бэксон поднял телефон, будто показывая: он существует.

– На связи, – произнёс он, и это прозвучало без обещания.

Марина стояла у бокового прохода и наблюдала, как артист уходит. Её роль на этой площадке была похожа на роль дирижёра, который не выходит к публике, но держит на себе весь ритм: она видела, где возникает пробка из людей, где официанты начинают путаться, где техникам нужен коридор, где ведущий слишком увлекается и рискует выбиться из плана. И теперь, когда Бэксон уходил за кулисы, она увидела ещё одну вещь – то, чего не видела публика: отсутствие вокруг него привычной свиты.

Ни директора, который бы говорил “пять минут”, ни гримёра с коробкой кисточек, ни администратора, который бы следил за документами и деньгами, ни охранника, который бы инстинктивно отсеивал лишние взгляды. Только он сам, его сумка и его ровная походка.

Марина не любила странностей, потому что странности редко бывают без последствий. Она подошла чуть ближе, догоняя его уже в служебной зоне, и спросила так, будто уточняла техническую деталь:

– Вам точно не нужен сопровождающий?

Бэксон обернулся, и на секунду на его лице появилась та самая сценическая вежливость – аккуратная, как подпись.

– Спасибо, – сказал он. – Не нужен.

Марина выдержала паузу, надеясь, что он добавит хотя бы одну лишнюю фразу, которая объяснит, почему он так уверен в одиночестве. Но он не добавил. И Марина поняла: сегодня объяснений будет мало.

Она вернулась к своему посту у прохода, а Бэксон ушёл дальше, туда, где коридор становился уже и тише. За его спиной дверь в кулисную зону закрылась мягко, без хлопка, и этот звук оказался неожиданно громким в общем приглушённом пространстве – словно кто-то поставил точку.

Лев, охранник, встретил его взглядом на повороте. Лев стоял не там, где видно всем, а там, где его присутствие делает порядок возможным. Он держал руки спокойно, но глаза у него работали, как у человека, который всю жизнь замечает не эмоции, а причины эмоций.

– Добрый вечер, – сказал Лев, и его голос был нейтральным.

– Добрый, – ответил Бэксон.

Лев чуть наклонил голову в сторону коридора, обозначая маршрут.

– Гримёрки – туда.

Бэксон кивнул, как будто и без него знал, куда идти.

Лев заметил одну вещь, которая показалась мелкой, но странной: Бэксон не спросил “какая гримёрка”, не уточнил “где именно”, не оглянулся, не попросил “проводите”. Он двигался так, будто уже был здесь, будто этот коридор – знакомый.

Лев не верил в мистику, но верил в опыт. А опыт говорил: когда человек ведёт себя так, будто он не гость, значит, у него есть причина.

В комнате охраны на мониторах сменялись кадры. Один экран показывал зал, где люди ещё обсуждали выступление и смеялись, другой – кулисы, третий – коридор гримёрок. На третьем Бэксон появился как тёмная фигура в ровном свете, прошёл по коридору и исчез за дверью. Сотрудник охраны отметил время. Привычка, как и у Льва: время – это скелет любой истории.

Голдштейн, тем временем, оставался в зале. Он пытался вести себя так, будто вечер наконец вернулся в норму, но “норма” для него уже сместилась. Когда человек видит в одном помещении два мира – мир праздника и мир угрозы, – он перестаёт верить в простоту. И Голдштейн перестал. Он улыбался, говорил, поднимал бокал, но внутри у него шёл тихий пересчёт: где этот человек сейчас, куда он пойдёт, с кем он может столкнуться, что он может сделать. Не потому, что Голдштейн считал Бэксона преступником. Нет. Он считал Бэксона намерением.

Серебренников подошёл к нему, как подходит партнёр в момент, когда неуместно быть драматичным.

– Он ушёл со сцены? – спросил Игнатий негромко.

– Да, – ответил Голдштейн.

– Один? – уточнил Серебренников, словно речь шла о документе, где важна каждая запятая.

Голдштейн кивнул.

– Да. Один.

Серебренников слегка сжал губы – не от эмоции, а от мысли.

– Это неудобно, – произнёс он. – Один – значит, никто не подтвердит его путь, кроме камер.

Голдштейн посмотрел на него резко.

– Ты уже строишь версии? – спросил он.

Серебренников не обиделся. Он отвечал так же ровно:

– Я всегда строю версии. Мы юристы. Мы живём версиями.

Голдштейн ничего не сказал, но внутри у него что-то отозвалось неприятным эхом: “мы живём версиями”. Он подумал, что Бэксон тоже когда-то жил версиями. А значит, он понимает этот язык не хуже.

Мосенз, возникший рядом, бросил короткий взгляд на зал и на служебные проходы.

– Я попросил охрану держать коридоры, – сказал он. – Без толпы. Чтобы он спокойно прошёл и спокойно ушёл.