Читать книгу Оператор наблюдения - - Страница 5

Трюм «Тихо-7», криокамеры. День отлёта.

Шесть тел. Шесть машин.

Маркус Вэнь стоял перед рядом криокамер и думал о том, как легко забыть, что внутри – люди. Капсулы были одинаковыми: матово-белые, с округлыми крышками из армированного стекла, с мерным пульсом индикаторов на боковых панелях. Зелёный – норма. Жёлтый – внимание. Красный – тревога. Сейчас все шесть горели зелёным.

Шесть добровольцев. Шесть человек, согласившихся провести полтора года в состоянии, которое формально не было ни жизнью, ни смертью. Криосон – замедление метаболизма до минимума, поддержание базовых функций, консервация мозга при температуре, близкой к точке замерзания. Не анабиоз в классическом понимании – технология ещё не достигла такого уровня. Скорее – глубокий сон, из которого можно было не проснуться.

Маркус проверял их каждые шесть часов. Рутина, протокол, необходимость. Он не испытывал к ним особых чувств – ни привязанности, ни отвращения. Они были инструментами. Ресурсами, которые понадобятся ближе к границе сферы. Специалисты, отобранные за определённые навыки: нейрохирург, физик-теоретик, когнитивный психолог, инженер систем связи, ксенолингвист, специалист по квантовым вычислениям. Их разбудят, когда придёт время. Если придёт.

Он подошёл к первой камере. Провёл диагностику – стандартный набор показателей. Температура тела: 4.2 градуса. Сердечный ритм: 3 удара в минуту. Мозговая активность: 0.3 процента от нормы. Всё в пределах допустимого.

Человек внутри – Виктор Чень, физик-теоретик – выглядел мёртвым. Серое лицо, синеватые губы, неподвижность, которая не имела ничего общего со сном. Маркус помнил его живым: энергичный мужчина лет шестидесяти, с быстрой речью и привычкой размахивать руками во время объяснений. Сейчас – статуя. Восковая фигура. Машина в режиме ожидания.

Сознание – это процесс, думал Маркус, переходя ко второй камере. Не вещь. Процесс. Как огонь, как волна, как вычисление. Когда процесс останавливается – сознания нет. Когда возобновляется – появляется снова. Никакой мистики. Никакой души. Просто биохимия и электричество.

Это была его философия. Выстраданная, продуманная, проверенная годами исследований. Маркус не верил в бога, в посмертное существование, в «нечто большее». Он верил в данные. В измеримые величины. В то, что можно увидеть, потрогать, воспроизвести в эксперименте.

Вторая камера. Анна Коваль, когнитивный психолог. Те же показатели, те же серые тона, та же неподвижность. Маркус отметил небольшое отклонение в паттерне мозговой активности – едва заметное, в пределах нормы, но он всё равно записал. Детали важны. Детали – всё.

Он переходил от камеры к камере, выполняя проверку с механической точностью. Третья – Игорь Петров, инженер. Четвёртая…

Маркус остановился.

Четвёртая камера показывала аномалию.

Не в физических параметрах – температура, сердечный ритм, всё было в норме. Аномалия была в мозговой активности. Вместо 0.3 процента – 47. Почти половина нормального уровня бодрствования. У человека в криосне. У человека, который не должен был думать, чувствовать, осознавать.

Маркус проверил данные ещё раз. Потом – в третий. Показатели не менялись.

Лена Соренсен. Нейрохирург. Тридцать восемь лет. Четырнадцать месяцев в криосне – дольше всех остальных. Она вошла в камеру ещё до официального формирования экипажа, когда «Тихо-7» только готовился к миссии. Добровольно. По собственному желанию.

Маркус помнил, как это объясняли на брифинге: Лена хотела изучить границу сферы «изнутри». Хотела понять, что происходит с сознанием в момент перехода. Криосон давал ей уникальную возможность – сохранить мозг в состоянии минимальной активности, приблизиться к границе, не будучи уничтоженной.

Это была красивая теория. Логичная. Научная.

И она не объясняла, почему Лена сейчас думала.

Маркус наклонился к стеклу камеры. Лицо женщины внутри было таким же серым, как у остальных. Те же синеватые губы, та же неподвижность. Но…

Он присмотрелся.

Глаза под закрытыми веками двигались. Едва заметно, но двигались. REM-фаза. Быстрый сон. Сновидения.

Она видит сны, понял Маркус. Четырнадцать месяцев в криосне – и она видит сны.

Это было невозможно. При такой температуре мозга, при таком замедлении метаболизма – никаких сновидений быть не могло. Нейронная активность, необходимая для формирования снов, требовала ресурсов, которых криосон просто не мог обеспечить.

И всё же.

Маркус отступил от камеры. Вызвал на планшет полную историю данных Лены за всё время криосна.

То, что он увидел, не укладывалось в существующие модели.

Первые три месяца – норма. Стандартные показатели, минимальная активность, ничего необычного. Потом – постепенное повышение. Плавное, почти незаметное: 0.5 процента, 1, 2, 5… График рос медленно, но неуклонно. К шестому месяцу – 15 процентов. К девятому – 30. К двенадцатому – 40.

И всё это время – никаких внешних изменений. Температура в норме. Сердечный ритм в норме. Физиология – идеальный криосон. Только мозг… мозг жил своей жизнью.

Как?

Маркус не знал. И это его тревожило больше, чем он хотел признать.

Он провёл следующий час, изучая данные. Сидел на складном стуле рядом с криокамерой Лены, планшет на коленях, взгляд – на бесконечных графиках и диаграммах.

Мозговая активность Лены была не просто повышенной – она была организованной. Паттерны, которые обычно хаотичны во сне, здесь выстраивались в чёткие структуры. Повторяющиеся последовательности. Ритмы, похожие на… речь? Нет, не речь. Что-то другое. Что-то, для чего у Маркуса не было слов.

Он думал о том, что это могло означать.

Вариант первый: повреждение. Криосон не сработал как надо, мозг Лены получил травму, и то, что он видел – патология. Агония умирающего разума.

Но это не соответствовало данным. Физические показатели были идеальными. Никаких признаков гипоксии, обморожения, клеточного распада. Мозг Лены был здоров – насколько мозг в криосне мог быть здоровым.

Вариант второй: адаптация. Мозг Лены приспособился к условиям криосна, нашёл способ поддерживать активность при минимальных ресурсах. Эволюция в реальном времени, если угодно.

Это было возможно – теоретически. Мозг – удивительно пластичный орган. Он может перестраиваться, создавать новые связи, находить обходные пути. Но такая адаптация обычно занимает годы. Не месяцы.

Вариант третий…

Маркус не хотел думать о третьем варианте. Он был учёным, материалистом. Он не верил в сверхъестественное.

Но третий вариант всё равно стучался в дверь его разума. Упрямо, настойчиво.

Что, если сфера молчания влияет на неё? Что, если близость к границе – даже на таком расстоянии – меняет что-то в работе её мозга?

Он отбросил эту мысль. Слишком много допущений. Слишком мало данных.

Интерком на стене ожил:

– Доктор Вэнь, говорит капитан Рен. Статус криокамер?

Маркус нажал кнопку ответа:

– Пять из шести в норме. Камера четыре показывает аномальную мозговую активность.

Пауза.

– Насколько аномальную?

– Сорок семь процентов от нормы бодрствования. При стандартном криосне должно быть меньше одного процента.

Ещё пауза. Дольше.

– Это опасно?

– Не знаю. – Маркус никогда не лгал. Даже когда правда была неудобной. – Физические показатели в норме. Но активность мозга… такого я раньше не видел.

– Что рекомендуете?

Маркус посмотрел на камеру Лены. На её неподвижное лицо за стеклом.

– Продолжать наблюдение. Если показатели ухудшатся или появятся физические симптомы – экстренное пробуждение.

– Принято. Держите меня в курсе.

– Есть.

Интерком замолчал. Маркус остался один с шестью телами и одной загадкой.

Он вернулся в свою каюту через два часа. Проверил оставшиеся камеры – всё в норме. Записал данные. Отправил отчёт в медицинский журнал корабля.

Каюта была маленькой – стандартный модуль для научного персонажа. Койка, письменный стол, встроенный терминал, шкаф для личных вещей. Никаких украшений, никаких личных предметов.

Почти никаких.

На столе стояла голограмма.

Маркус сел перед ней. Коснулся сенсора активации.

Изображение развернулось: девочка семи лет. Тёмные волосы, собранные в косички. Большие карие глаза – его глаза. Улыбка, в которой не хватало двух молочных зубов.

Мира.

Его дочь.

– Привет, папа! – говорила голограмма голосом, который он знал лучше собственного. – Сегодня в школе мы учили про звёзды! Учительница сказала, что ты летишь туда, где звёзды кончаются. Это правда? А что там, где они кончаются? Там темно?

Голограмма была записью – одним из сотен сообщений, которые Мира отправляла ему перед отлётом. Маркус хранил их все. Пересматривал каждый день.

Он не мог объяснить почему.

Это противоречило его философии. Мира была просто… организмом. Биологической машиной, которую он помог создать. Комбинацией его генов и генов женщины, которую он когда-то любил. Набором паттернов поведения, сформированных воспитанием и средой.

Ничего особенного. Ничего, что отличало бы её от миллионов других детей.

И всё же.

Маркус смотрел на голограмму – на улыбку дочери, на её глаза, на то, как она морщила нос, когда смеялась – и чувствовал что-то, чему не мог дать название. Что-то, что не укладывалось в его модели, не поддавалось анализу, не имело измеримых параметров.

Любовь, подсказывал голос, который он обычно игнорировал. Это называется любовь.

Но любовь – что это? Набор гормональных реакций. Окситоцин, дофамин, серотонин. Эволюционный механизм, обеспечивающий заботу о потомстве. Ничего мистического. Ничего, что выходило бы за рамки биохимии.

И всё же он пересёк полторы звёздные системы, чтобы найти ответы. Ответы, которые могли бы защитить её. Сохранить мир, в котором она живёт.

Он смотрел на голограмму и думал: Почему она важнее теории?

Он не знал. И это незнание – единственное, в чём он никогда не признавался вслух.

– Доктор Вэнь.

Голос из интеркома вырвал его из размышлений.

– Да?

– Говорит Павел, связист. У меня… странные данные с криокамеры четыре. Камера транслирует что-то на закрытой частоте.

Маркус нахмурился.

– Что значит «транслирует»?

– Именно то, что я сказал. Сигнал. Слабый, но стабильный. Исходит от медицинского модуля камеры. Я засёк его случайно, когда сканировал эфир на предмет помех.

Это было невозможно. Криокамеры не имели передатчиков – только приёмники для команд пробуждения. Они физически не могли ничего транслировать.

– Вы уверены, что источник – камера?

– Триангулировал трижды. Источник – трюм. Конкретно – позиция камеры четыре.

Маркус встал. Голограмма Миры продолжала говорить что-то о звёздах, но он уже не слушал.

– Иду туда. Можете записать сигнал?

– Уже записываю.

– Хорошо. Отправьте копию на мой планшет.

– Принято.

Маркус вышел из каюты, не выключив голограмму. Он шёл быстро, почти бежал – редкость для человека, который ценил спокойствие и рациональность превыше всего.

Что-то происходило. Что-то, чего он не понимал.

И Маркус Вэнь не любил, когда что-то не понимал.

Трюм встретил его тишиной и холодом.

Температура здесь была ниже, чем в жилых отсеках – побочный эффект работы криосистем. Маркус чувствовал, как мурашки бегут по коже под тонкой тканью комбинезона. Он подошёл к камере номер четыре.

Лена Соренсен лежала внутри, неподвижная, как и раньше. Но что-то изменилось. Маркус не мог сказать что – просто ощущение, интуиция, которой он обычно не доверял.

Он вывел на планшет запись сигнала, которую прислал Павел.

Звуковой файл. Он включил воспроизведение.

Шум. Статика. Потом – что-то другое. Паттерн. Ритм, похожий на…

Дыхание, понял он. Это похоже на дыхание. Медленное, глубокое, ритмичное.

Но Лена почти не дышала – три вдоха в минуту, едва достаточно для поддержания жизни. Откуда этот звук?

Он переключился на визуализацию сигнала. Спектрограмма. Частоты. Амплитуды.

И тогда он увидел.

Сигнал не был случайным шумом. Он имел структуру. Повторяющиеся элементы, фразы, если угодно. Язык? Код? Маркус не знал. Но это определённо было сообщение.

Он посмотрел на камеру. На неподвижное лицо женщины за стеклом.

Она транслирует что-то. Мозг человека в криосне – транслирует сообщение. Как? Через что?

Медицинский модуль камеры имел нейроинтерфейс – для мониторинга мозговой активности. Но это был пассивный датчик, не передатчик. Он не мог генерировать сигнал.

Если только…

Маркус вызвал техническую документацию. Листал схемы, спецификации, протоколы. Нашёл то, что искал.

Нейроинтерфейс имел обратную связь – минимальную, для калибровки. Теоретически она могла использоваться для стимуляции определённых участков мозга. Теоретически – при достаточно сильном сигнале изнутри – обратная связь могла работать как передатчик.

Но откуда взять сигнал? Откуда взять энергию?

Ответ был очевиден. Неприятен, но очевиден.

Мозг Лены.

Сорок семь процентов активности. Достаточно, чтобы сгенерировать слабый электромагнитный импульс. Достаточно, чтобы использовать нейроинтерфейс как антенну.

Она передаёт что-то. Сознательно или нет – но она передаёт.

Маркус положил руку на стекло камеры. Холодное, гладкое. Под ним – женщина, которая четырнадцать месяцев лежала на границе жизни и смерти. И которая, судя по всему, научилась использовать собственный мозг как радиопередатчик.

Это было невозможно.

Это было реально.

– Лена, – сказал он тихо. Не зная, слышит ли она. Не зная, есть ли кому слышать. – Что с тобой происходит?

Молчание.

А потом – индикатор мозговой активности на панели камеры скакнул. С 47 процентов до 52. Потом – до 58. До 67.

Маркус отступил.

Веки Лены дрогнули.

И открылись.

Глаза были не такими, какими он помнил.

Маркус встречался с Леной до её погружения в криосон – на одном из подготовительных брифингов. Он помнил её глаза: карие, тёплые, с сеточкой морщин от частого смеха. Глаза человека, который любил жизнь и не боялся смерти.

Сейчас они были другими. Того же цвета – но глубже. Темнее. Как колодцы, уходящие в бесконечность.

Лена смотрела на него сквозь стекло камеры. Не мигая. Не двигаясь. Только глаза – живые на мёртвом лице.

– Маркус Вэнь, – сказала она.

Её губы едва шевелились. Голос был тихим, хриплым – четырнадцать месяцев без использования. Но интерком камеры работал, передавая каждый звук.

– Вы… – он запнулся. Он никогда не запинался. – Вы в сознании?

– Да.

– Как долго?

– Всегда.

Слово упало в тишину трюма. Маркус почувствовал, как холод пробирается под кожу – и дело было не только в температуре.

– Это невозможно, – сказал он. – Криосон подавляет сознание. Вы не могли…

– Невозможно, – повторила она. Не соглашаясь. Констатируя. – Да. Невозможно. И всё же.

Её взгляд был неподвижен. Глаза не бегали, не фокусировались – просто смотрели. Сквозь него. За него. На что-то, чего он не мог видеть.

– Что с вами произошло?

Лена молчала долго. Маркус уже начал думать, что она не ответит – что её пробуждение было кратковременным, что она снова уйдёт в тот полусон, который занимал её последние четырнадцать месяцев.

Но потом она заговорила.

– Я думала. Четырнадцать месяцев. Думала о себе, думающей о себе. Слой за слоем. Глубже и глубже. Пока не осталось ничего, кроме… – она замолчала, подбирая слово. – Наблюдения.

– Наблюдения за чем?

– За тем, как работает наблюдение.

Маркус нахмурился. Это звучало как бред – последствия длительной изоляции, сенсорной депривации, повреждения мозга. Но её глаза… в её глазах не было безумия. Только… что-то другое.

– Вам нужна медицинская помощь, – сказал он. – Я начну процедуру пробуждения…

– Нет.

Слово было тихим, но твёрдым.

– Лена, ваш мозг показывает аномальную активность. Мы не знаем, какие последствия…

– Я знаю.

Она сказала это спокойно. Уверенно. Как человек, который действительно знает – не верит, не предполагает, а именно знает.

– Знаете что?

– Последствия. – Её губы изогнулись в чём-то, что могло быть улыбкой. – Я видела их. Все возможные пути. Все варианты. Они… накладываются. Интерферируют. Как волны на воде.

Маркус слушал. Записывал – автоматически, привычка учёного. И пытался понять.

– Вы говорите о предвидении? О предсказании будущего?

– Нет. – Она покачала головой – едва заметное движение. – Не предсказание. Расчёт. Когда достаточно долго наблюдаешь за собой, наблюдающим за собой… начинаешь видеть паттерны. Закономерности. То, как одно вытекает из другого.

– Это детерминизм. Идея о том, что будущее предопределено.

– Нет, – снова сказала она. – Не предопределено. Вероятностно. Но некоторые вероятности… выше других. Гораздо выше.

Маркус смотрел на неё. На женщину, которая четырнадцать месяцев лежала в криокамере и, по её словам, всё это время думала. Моделировала себя, моделирующую себя. Уходила всё глубже в рекурсию собственного сознания.

Это было безумием. Должно было быть безумием.

Но её глаза…

– Что вы видите? – спросил он. – Какие… вероятности?

Лена смотрела на него. Долго, не мигая. И когда она заговорила, её голос был тихим, почти шёпотом:

– Ты найдёшь решение, Маркус Вэнь. Решение проблемы, которую вы летите изучать. Ты найдёшь способ… остановить. Предотвратить. Выжить.

Он ждал. Чувствовал, что это ещё не всё.

– И ты пожалеешь, что нашёл.

Маркус стоял у камеры долго после того, как Лена закрыла глаза.

Её показатели стабилизировались – 34 процента активности, ниже, чем до пробуждения. Она снова ушла в тот странный полусон, который стал её состоянием последний год. Но теперь Маркус знал: она была там. Внутри. Думала. Наблюдала.

Ты найдёшь решение. И пожалеешь, что нашёл.

Он не верил в предсказания. Не верил в пророчества. Не верил в то, что будущее можно увидеть – какими бы словами это ни называлось.

Но он верил в данные. А данные говорили: мозг Лены делал что-то необычное. Что-то, чего он не видел раньше. Что-то, что не укладывалось в существующие модели.

Четырнадцать месяцев непрерывной интроспекции. Моделирование себя, моделирующей себя. Рекурсия, уходящая в бесконечность.

Он думал о Юлии и её нейрокартографе. О петле, которую она показывала ему сегодня утром. О структуре, растущей в её мозге.

Связь?

Юлия использовала имплант, чтобы наблюдать собственные мысли. Лена провела четырнадцать месяцев, делая то же самое – без технологий, силой воли. Обе погружались в рекурсию. Обе… менялись.

Что происходит, когда сознание слишком глубоко заглядывает в себя?

Маркус не знал. Но он собирался выяснить.

Он отошёл от камеры. Вызвал на планшет данные сигнала, который транслировала Лена. Начал анализировать структуру.

Паттерны были сложными – слишком сложными для случайного шума. Но они не были похожи ни на один известный ему код. Ни на один язык. Ни на что, с чем он сталкивался за тридцать лет научной карьеры.

Если это сообщение – кому оно предназначено?

Он не знал. Но он собирался выяснить.

Час до отлёта.

Маркус сидел в своей каюте, окружённый экранами с данными. Анализ сигнала Лены. Сравнение с записью с «Кеплер-Форпоста». Данные о петле в мозге Юлии.

Он искал связь. Паттерн. Что-то, что объединяло эти три аномалии.

И не находил.

Слишком мало данных, думал он. Слишком много неизвестных. Нужно больше наблюдений. Больше экспериментов.

Голограмма Миры стояла на столе – он так и не выключил её. Девочка давно закончила рассказывать о звёздах и теперь просто улыбалась в камеру, ожидая, когда он ответит на её сообщение.

Он не ответит. Не раньше, чем через полтора года – когда они вернутся. Если вернутся.

Ты найдёшь решение. И пожалеешь, что нашёл.

Маркус смотрел на дочь. На её улыбку. На глаза, которые были так похожи на его.

Почему я здесь?

Он знал официальный ответ: потому что он был лучшим специалистом по архитектуре сознания. Потому что его исследования могли помочь понять природу сферы молчания. Потому что он согласился.

Но настоящий ответ был другим.

Он был здесь ради неё. Ради Миры. Ради мира, в котором она могла бы вырасти, не боясь, что однажды небо погаснет, а слова потеряют смысл.

Он был здесь, потому что любил её.

Любовь, снова подсказал голос. Иррациональная, необъяснимая, не поддающаяся анализу. Любовь.

Маркус не верил в любовь как в мистическую силу. Для него это была биохимия, эволюционный механизм, не более того.

И всё же.

И всё же он сидел в каюте космического корабля, который через час отправится к границе небытия. Сидел и смотрел на голограмму семилетней девочки. И чувствовал что-то, для чего его словарь – обширный, научный, точный – не имел адекватных терминов.

Парадокс, подумал он. Я – парадокс. Материалист, который не может объяснить свои чувства. Учёный, который не понимает собственной мотивации.

Он закрыл глаза.

Ты найдёшь решение.

Может быть. Может быть, он найдёт. Он был хорош в этом – в нахождении решений. В разборе сложных систем на составляющие. В понимании того, как работают вещи.

И ты пожалеешь.

Почему? Что в этом решении будет такого, о чём придётся жалеть?

Он не знал.

Но слова Лены засели в голове, как заноза. Как вирус. Как петля – та самая, что росла в мозге Юлии.

Рекурсия, подумал он. Везде рекурсия. Сознание, наблюдающее себя. Мысль о мысли. И – последствия.

Интерком ожил:

– Всем членам экипажа. Тридцать минут до отлёта. Занять позиции.

Голос Арины – ровный, командный. Голос человека, который держит всё под контролем.

Маркус встал. Выключил голограмму Миры – бережно, почти нежно. Собрал планшет, проверил, что все данные сохранены.

Перед выходом он остановился. Посмотрел на стену каюты, за которой – трюм, криокамеры, шесть спящих тел. Одно из них – не совсем спящее.

Она знает, подумал он. Или думает, что знает. В любом случае – она будет следить. Наблюдать. Ждать.

Это должно было тревожить его. Пугать, может быть. Но вместо страха он чувствовал только… любопытство.

Чистое, профессиональное любопытство учёного, столкнувшегося с загадкой.

Что происходит с сознанием, когда оно слишком глубоко заглядывает в себя?

Он собирался узнать.

Маркус вышел из каюты. Направился к командному модулю.

За стенами корабля – бесконечность космоса. Впереди – сфера молчания. Позади – всё, что он любил.

Ты найдёшь решение.

Может быть.

И ты пожалеешь.

Посмотрим.

Командный модуль был уже заполнен. Арина у центральной консоли. Юлия за своей станцией – он заметил, как её нейрокартограф мерцает над виском. Рита и Павел у навигационных экранов. Томаш – в углу, губы беззвучно шевелятся в молитве.

Маркус занял своё место. Экраны перед ним ожили – медицинские данные экипажа, показатели криокамер, диагностика систем жизнеобеспечения.

Криокамера номер четыре горела зелёным. 34 процента мозговой активности. Стабильно.

Лена снова ушла в свой полусон. Но теперь Маркус знал: она не спала. Она наблюдала. Считала. Ждала.

Ждала чего?

Он не знал.

Но он собирался выяснить.

– Все системы в норме, – доложила Арина. – Экипаж на позициях. Отлёт через пятнадцать минут.

Маркус смотрел на экраны. На данные, которые бежали бесконечными строками. На показатели, которые он понимал – и на те, которые не понимал.

Ты найдёшь решение.

Пятнадцать минут.

А потом – шесть месяцев в бездне. Шесть месяцев пути к чему-то, что уничтожало звёзды, цивилизации, саму возможность осмысленной речи.

Шесть месяцев, чтобы найти ответы.

Или стать одним из вопросов.