Читать книгу Голограмма изнутри - - Страница 6

Женева, ЦЕРН. Июнь 2037 года

Утечка произошла в четверг, в 14:37 по центральноевропейскому времени.

Юки узнала об этом от Алексея – он ворвался в её кабинет без стука, с лицом, на котором ужас боролся с чем-то, похожим на восхищение.

– Ты видела? – Он ткнул ей под нос телефон. – Ты это видела?

На экране – заголовок новостного сайта. Крупные буквы, красный шрифт, как для объявления войны:

«ЦЕРН УСТАНОВИЛ КОНТАКТ С ИНОПЛАНЕТНЫМ РАЗУМОМ – УТЕЧКА СЕКРЕТНЫХ ДАННЫХ»

Юки почувствовала, как кровь отхлынула от лица.

– Откуда…

– Не знаю. Кто-то слил логи твоих экспериментов. Не все – фрагменты. Но достаточно. – Алексей листал ленту. – Вот, смотри: «Аномальные показатели указывают на внешний источник сигнала». И вот: «Исследователь ЦЕРН Юки Танабэ провела серию засекреченных экспериментов». Твоё имя везде.

Юки взяла у него телефон. Руки не дрожали – пока – но внутри что-то сжалось в тугой узел.

Статья была поверхностной, сенсационной, с множеством восклицательных знаков и очень мало конкретики. Но приложенные документы были настоящими – она узнала свои записи, свои графики, свои расчёты. Кто-то получил доступ к её рабочим файлам.

– Кто? – Её голос прозвучал глухо, незнакомо.

– Понятия не имею. Может, кто-то из IT-отдела. Может, кто-то взломал сервер. – Алексей забрал телефон обратно. – Это сейчас неважно. Важно то, что через час у главного входа будет толпа журналистов. А через два – звонки из каждого правительства на планете.

Он оказался прав.

К вечеру мир сошёл с ума.

Юки наблюдала это из окна своего кабинета – как толпа у ворот ЦЕРН росла с каждым часом. Сначала – журналисты с камерами и микрофонами. Потом – просто люди, привлечённые новостями. Потом – фургоны телеканалов, спутниковые тарелки, полицейские кордоны.

Её телефон разрывался. Звонки от коллег, от редакторов, от каких-то людей, чьи имена она не узнавала. Она перестала отвечать после двадцатого.

В шесть вечера пришёл вызов от директора ЦЕРН.

Фабиан Мюллер – седой швейцарец с усталыми глазами – смотрел на неё из-за массивного стола, как судья на подсудимую.

– Объясните, – сказал он.

Юки объяснила. Не всё – о голосе в голове она умолчала, о предложении оптимизации тоже. Только факты: аномалии в данных, паттерн, эксперименты с Зеркалом, первые признаки контакта.

Мюллер слушал молча. Когда она закончила, он долго смотрел в окно, где за бронированным стеклом мигали вспышки камер.

– Почему вы не сообщили раньше?

– Я хотела убедиться. Собрать больше данных. Понять, с чем мы имеем дело.

– И теперь понимаете?

Юки помолчала.

– Нет. Но я знаю, что это реально.

Мюллер кивнул – медленно, тяжело.

– Завтра в десять утра – пресс-конференция. Вы будете говорить. – Он поднял руку, предупреждая возражения. – Это не обсуждается. Мир хочет знать, и лучше он узнает правду от нас, чем домыслы от журналистов.

– Какую правду? – спросила Юки. – Я сама не знаю, что…

– Расскажите то, что знаете. Остальное – скажите честно, что не знаете. Люди простят незнание. Ложь – никогда.

Он встал, давая понять, что разговор окончен.

– И, доктор Танабэ… – Он посмотрел на неё, и в его глазах она увидела что-то похожее на сочувствие. – Будьте осторожны. Вы только что стали самым важным человеком на планете. А это – опасная позиция.

Ночью ей позвонил Маркус.

Юки сидела в пустом кабинете – домой не поехала, не было сил пробираться через толпу у ворот – и смотрела на экран телевизора, где её лицо показывали снова и снова. Старая фотография из базы данных ЦЕРН, сделанная три года назад. Она выглядела на ней моложе. Счастливее.

Телефон завибрировал. Номер был незнакомым, но она почему-то знала, кто это.

– Маркус.

– Ты видела новости. – Не вопрос. Утверждение.

– Да.

– Тогда ты знаешь, что будет дальше.

Юки откинулась в кресле.

– Расскажи мне.

Долгая пауза. На заднем плане – тишина, такая глубокая, что казалось, Маркус звонит из другого мира.

– Сначала – эйфория, – сказал он наконец. – Контакт с высшим разумом, новая эра человечества, все эти красивые слова. Потом – страх. Люди начнут понимать, что этот разум… не похож на то, что они себе представляли. Не мудрые инопланетяне, которые прилетели нас учить. Что-то другое. Что-то, что смотрит на нас как на… – Он замолчал.

– Как на что?

– Как на черновик. Набросок, который нужно отредактировать.

Юки закрыла глаза.

– Я знаю. Они мне сказали.

– Они с тобой говорили?

– Да.

Снова пауза – дольше, тяжелее.

– Тогда ты понимаешь, – сказал Маркус, и его голос звучал как из могилы. – Ты понимаешь, почему я просил тебя не открывать эту дверь.

– Понимаю.

– Но ты всё равно откроешь её шире. Завтра, на пресс-конференции. Ты расскажешь миру.

– У меня нет выбора.

– Выбор есть всегда.

– Нет. – Юки открыла глаза и посмотрела на экран, где её лицо сменилось картой мира с мигающими точками – каждая точка означала волну протестов, панических закупок, обвалов рынков. – Не теперь. Люди уже знают. Вопрос только в том, узнают ли они правду или придумают что-то хуже.

– Правда не лучше, Юки.

– Может быть. Но она хотя бы настоящая.

Маркус молчал так долго, что она подумала – связь прервалась.

– Береги себя, – сказал он наконец. – И береги дочь. Они будут наблюдать за ней. Они уже наблюдают.

– Откуда ты…

Гудки.

Юки смотрела на телефон в руке и чувствовала, как холод ползёт по позвоночнику.

Они уже наблюдают.

Пресс-конференция началась ровно в десять.

Зал был переполнен – журналисты из всех крупных изданий мира, камеры всех телеканалов, микрофоны, диктофоны, блокноты. Шум стоял такой, что Юки слышала его даже за кулисами, где ждала своей очереди.

Рядом с ней стоял Алексей – напряжённый, с бледным лицом.

– Ты как? – спросил он тихо.

– Не знаю. – Она сказала правду. – Я никогда не… я не умею говорить с людьми. С журналистами. Я учёный, а не…

– Ты справишься. – Он положил руку ей на плечо – лёгко, почти невесомо. – Просто будь собой. Отвечай на то, что знаешь. На остальное говори «не знаю». Это не преступление – не знать.

Она посмотрела на него – на его лицо, измученное бессонницей, на тени под глазами, на губы, которые пытались улыбнуться и не могли.

– Спасибо, Алёша.

– За что?

– За то, что ты здесь.

Он хотел что-то сказать – она видела, как слова собираются у него на языке, – но в этот момент дверь открылась, и помощник Мюллера жестом позвал её на сцену.

Юки сделала глубокий вдох и вышла.

Вспышки камер ослепили её на первую секунду.

Потом глаза привыкли, и она увидела зал – море лиц, море глаз, устремлённых на неё с жадностью, какую она видела раньше только у голодных животных. Они хотели знать. Они хотели понять. Они хотели, чтобы она объяснила им мир, который только что перевернулся с ног на голову.

Она села за стол, поправила микрофон. Руки не дрожали – она была слишком уставшей, чтобы бояться.

– Доброе утро, – сказала она, и её голос прозвучал неожиданно твёрдо. – Меня зовут Юки Танабэ, я старший научный сотрудник отдела теоретической физики ЦЕРН. Вчера вы все узнали о том, что я обнаружила несколько месяцев назад. Сегодня я здесь, чтобы рассказать вам правду – насколько я её знаю.

Она говорила двадцать минут.

О паттерне в данных коллайдера. О голографическом принципе и том, что он означает. О Зеркале и первых тестах. О контакте – не в подробностях, но достаточно, чтобы они поняли: это реально.

Зал слушал в абсолютной тишине.

Когда она закончила, руки взметнулись, как лес.

– Вопросы, – сказал Мюллер, сидевший рядом с ней. – По одному.

Первой была женщина из BBC – рыжая, с острым лицом и цепким взглядом.

– Доктор Танабэ, вы сказали «контакт». Можете уточнить – контакт с чем именно?

Юки помолчала, выбирая слова.

– Мы не знаем точно. Это не… – Она запнулась. – Это не инопланетяне в том смысле, как мы обычно представляем. Не существа из другой галактики. Это что-то… более фундаментальное. Что-то, что существует на границе нашей реальности. На уровне, который мы раньше считали недоступным.

– Но они разумны? – настаивала журналистка.

– Они… обрабатывают информацию. Реагируют на неё. Коммуницируют. Является ли это разумом в нашем понимании – я не могу сказать.

Следующий вопрос – от мужчины из Reuters, лысого, с блокнотом:

– Что они хотят?

Юки посмотрела на него, и на мгновение ей показалось, что она снова стоит перед Зеркалом, и голос без источника звучит в её голове.

Оптимизации. Вашей. Добровольной.

– Они… предлагают изменения, – сказала она осторожно. – Они считают, что человечество несовершенно. Что мы можем стать… лучше. Эффективнее.

– Это звучит как угроза.

– Это звучит как предложение. Но… – Она замолчала, потом продолжила: – Но я не уверена, что понимаю разницу. С их точки зрения.

Гул в зале нарастал. Вопросы сыпались один за другим – о безопасности, о последствиях, о том, что правительства собираются делать. Юки отвечала как могла – честно, когда знала ответ, и честно признаваясь, когда не знала.

А потом встал человек в третьем ряду.

Он был немолодым – лет пятидесяти, с седеющими висками и загорелым лицом. Костюм на нём сидел так, как сидит одежда на людях, привыкших к власти, – естественно, без единой лишней складки. Но больше всего Юки поразили его глаза – тёмные, внимательные, как у хищника, который оценивает добычу.

– Доктор Танабэ, – сказал он, и его голос был мягким, почти дружелюбным. – Вы сказали, что они предлагают сделать нас лучше. Но лучше – для кого? Для них или для нас?

Юки открыла рот, чтобы ответить, – и поняла, что не знает, что сказать.

Вопрос был точным. Хирургически точным. Он попал в самую суть того, что не давало ей покоя с момента первого контакта.

– Я… – начала она.

– Позвольте перефразировать. – Человек улыбнулся, и от этой улыбки у Юки по спине пробежал холодок. – Они предлагают нам рай?

Зал затих. Все смотрели на неё – сотни глаз, сотни камер, миллионы зрителей по ту сторону экранов.

– Они предлагают нам стать чем-то другим, – сказала Юки медленно. – Чем-то, что не страдает. Чем-то, что не сомневается. Чем-то совершенным.

Она сделала паузу.

– Рай это или ад – я не знаю. Я не уверена, что они сами понимают разницу.

Человек кивнул – как будто она сказала именно то, что он ожидал услышать. Потом сел обратно на место и больше не задавал вопросов.

Но Юки чувствовала его взгляд – всё время, до самого конца пресс-конференции. Взгляд, который изучал её, оценивал, взвешивал.

Позже она узнала его имя.

Виктор Чэнь. Бывший директор DARPA. Человек, который превращал невозможное в оружие.

Домой она добралась только к полуночи.

Толпа у ЦЕРН рассеялась – полиция оцепила периметр, журналистов оттеснили за ограждения. Юки выехала через служебный выход, на машине с тонированными стёклами, чувствуя себя преступницей, скрывающейся от правосудия.

Город за окном казался нереальным. Те же улицы, те же фонари, те же вывески магазинов – но всё выглядело иначе. Как декорация, за которой скрывается что-то тёмное. Что-то, о чём она рассказала миру сегодня утром.

Она припарковалась у своего дома и несколько минут просто сидела в машине, глядя на освещённые окна. Третий этаж. Её квартира. Там была Мэй – с няней, которая присматривала за ней в те дни, когда Юки не могла вырваться из клиники или лаборатории.

Мэй.

Юки вспомнила слова Маркуса: «Береги дочь. Они уже наблюдают».

И слова Границы: «Твоя дочь – информационная структура с высокой связностью. Красивая. Нестабильная. Мы можем стабилизировать».

Она вышла из машины и быстро поднялась по лестнице.

Няня – пожилая француженка по имени Клер – встретила её у двери.

– Она спит, – сказала Клер шёпотом. – Весь день была спокойная. Много рисовала.

– Рисовала?

– Да. Странные картинки. – Клер пожала плечами. – Я не понимаю, что на них, но она очень старалась.

Юки заплатила ей и проводила до двери. Потом тихо прошла по коридору к комнате Мэй.

Дочь спала – свернувшись калачиком под одеялом, как обычно. Ночник на тумбочке отбрасывал мягкий жёлтый свет на её лицо, и Юки на мгновение замерла, любуясь ею. Тёмные волосы разметались по подушке. Ресницы – длинные, как у отца – отбрасывали крошечные тени на щёки.

Её девочка. Её маленькая, больная, умирающая девочка.

Юки почувствовала, как слёзы подступают к глазам, и отвернулась.

На столе у окна лежали рисунки.

Она подошла и начала перебирать их. Фракталы, спирали, многомерные проекции – всё то, что Мэй рисовала в последние недели. Но был один рисунок, который отличался от остальных.

Лицо.

Человеческое лицо – или что-то похожее на него. Овал, контуры волос, намёк на плечи. Но там, где должны были быть черты – глаза, нос, рот – не было ничего. Просто гладкая поверхность, как чистый лист. Как стёртая запись.

Юки смотрела на рисунок и чувствовала, как холод ползёт по спине.

– Мама?

Она обернулась. Мэй сидела на кровати, потирая глаза.

– Прости, солнышко. Я тебя разбудила.

– Ничего. – Мэй посмотрела на рисунок в её руках. – Тебе нравится?

– Что это, милая?

Мэй помолчала. Потом сказала – тихо, просто, как говорят о чём-то очевидном:

– Это ты, мама. После.

Юки почувствовала, как пол уходит из-под ног.

– После чего?

Мэй пожала плечами – маленьким, детским жестом.

– После того, как они тебя исправят.

Юки опустилась на колени рядом с кроватью. Её руки дрожали.

– Кто – они, Мэй? Кто тебе это показал?

– Никто. – Дочь смотрела на неё своими тёмными глазами – глазами Кэндзи, глазами, в которых было слишком много для семи лет. – Я просто знаю. Как знаю, что небо голубое. Как знаю, что два плюс два – четыре.

Она протянула руку и коснулась лица Юки – легко, осторожно.

– Не бойся, мама. После – не будет больно. Вообще ничего не будет больно.

Юки обняла дочь – крепко, отчаянно, как будто могла удержать её так от чего-то, что надвигалось из темноты.

– Я не хочу после, – прошептала она в мягкие волосы. – Я хочу сейчас. Я хочу тебя – такую, какая ты есть.

Мэй обняла её в ответ – слабыми руками, которые становились слабее с каждым днём.

– Я тоже, мама, – сказала она. – Я тоже.

Юки закрыла глаза.

На столе у окна лежал рисунок – лицо без черт, гладкое и пустое, как поверхность Зеркала.

Её лицо.

После.