Читать книгу Искусство видеть свет - Группа авторов - Страница 2

Деревушка Волигтен в графстве Корк имела обыкновение просыпаться медленно и с неохотой. Сначала туман, пришедший с реки Квирт, начинал светлеть, превращаясь из молочно-белого покрывала в прозрачную кисею. Потом закукарекал где-то на задворках старый петух Патрик, на которого все давно махнули рукой – часы он показывал из рук вон плохо. Затем поскрипели петли на дубовых дверях, и в утреннюю сырость выплеснулись запахи жареной бекона, торфа и свежего молока. Так, обонянием и слухом, начинался новый день в конце мая 1912 года.

Для девятилетнего Рональда Гарретта всё здесь было новым, зыбким и слегта пугающим в своей непривычной, почти наглой простоте. Тишина в доме Рона была особенной. Она не была пустой – она была густой, как суп, в котором плавают крошечные, едва слышные звуки: тиканье настенных часов в прихожей, скрип половицы под напольным ковриком, далёкий голос радио из раскрытого окна соседки. Рону было девять лет, и эта тишина давила на уши. Не потому что было страшно. А потому что было слишком…

Всего три недели назад он жил в Корке, в каменном доме с видом на шпиль собора Святой Анны, где по утрам будил не петух, а грохот молочных бидонов по брусчатке и перебранка извозчиков. Его отец, Люциус Гарретт, инженер-строитель, получил подряд на возведение нового моста через Квирт в пятнадцати верстах от Волигтена, куда утром уезжал на шарабане, а вечером возвращался усталый, но с горящими глазами – он любил, когда что-то строится. И, в порыве романтизма (как со вздохом объясняла матушка), решил, что семья должна жить «ближе к земле и к подлинной душе Ирландии». Матушка, Элеонора Гарретт, урождённая Стюарт, женщина с точеным профилем и томиком Теннисона в ридикюле, городская дама с изящными манерами, вела наступление на местный быт. Она находила подлинную душу Ирландии пока лишь в мокрых поленьях, отказывавшихся гореть в камине, в пронизывающем ветре с Атлантики и в назойливом, неусыпном внимании местных жителей. Война с печью была проиграна в первую же неделю, но битва за огород, где, по слухам, должна была расти морковь, продолжалась с переменным успехом.

Рональд, или просто Рон, как звал его отец в редкие минуты фамильярности, стал в этой новой жизни тихим, почти невидимым островком порядка. Он был тихим и не по годам собранным. Рон сам заправлял свою кровать так, что уголки одеяла лежали под прямым углом, аккуратно складывал одежду на табурет, никогда не разбрасывал вещи. Его внутренний мир был хрупким и сложным сооружением – тем самым хрустальным замком. Он был вежлив с соседями до скованности, и миссис О’Брайен, приносившая пироги, говорила его матери: «О, мэм, какой воспитанный джентльмен! Словно фарфоровая куколка». Рон слышал это и внутренне съёживался. Он не хотел быть куколкой. Внутри него шла непрерывная, тонкая, почти ювелирная работа – возведение хрустального замка его внутреннего мира. Стены его были прозрачны и прекрасны, сложены из впечатлений от прочитанных книг, из любимых мелодий, которые играла мать на пианино в старом доме, из смутных, но ярких мечтаний о подвигах и открытиях. Но любое грубое слово, неловкий взгляд, насмешка могли, как ему казалось, вызвать в этой идеальной конструкции тонкую, звенящую на всю душу трещину. Поэтому безупречность поведения была его кольчугой, а вежливость – щитом.

Первым существом, который нарушил эту хрупкую оборону своим беззастенчивым и абсолютно искренним существованием, стал пёс. Большой, лохматый, цвета воронёной меди, с одним прищуренным, умным глазом и хвостом, похожим на опахало из рыжего меха. Звали его, как выяснилось, Финн, в честь древнего героя Финна Маккула.

– Он считает, что Волигтен принадлежит ему, а мы все – просто арендаторы, – пояснила миссис О’Брайен, кивая на пса, который сидел у их калитки, наблюдая за воробьями с видом полководца. – Умница редкостная, только воровать сосиски со стола – великий мастер. Хитрее лисы.

Финн и вправду оказался существом независимым и проницательным. Он не выпрашивал ласки, а как бы оказывал честь своим присутствием. Увидев Рона, робко выглянувшего за калитку на третий день, он подошёл, обнюхал его тщательно вычищенные ботинки, фыркнул (будто одобрил качество ваксы) и, не дожидаясь приглашения, тронулся вниз по улице, время от времени оглядываясь своим одним ясным глазом: успевает ли двуногий? Так, без лишних церемоний, Рон обрёл гида, телохранителя и первого друга в Волигтене.

С Финном он осмелился зайти дальше края палисадника. Они прошли мимо паба «Услада путника» с тёмным, как доброе портер, оконным стеклом, из-за которого доносился сдержанный гул мужских голосов; мимо крохотной, тёмной лавки мистера Дойла, где в сладковато-пряном полумраке вперемешку продавались гвозди, леденцы «пэрри-мент», церковные свечи и мотки грубой шерсти; миновали белую, как свадебный торт, часовню и вышли на зелёный холм, откуда открывался вид, от которого у Рона перехватило дыхание. Река Квирт в этом месте делала крутой изгиб, петляя среди лугов. Она была неширокой, но стремительной, с каменистыми перекатами, о которые её бирюзовая вода разбивалась с серебристым, журчащим смехом. На дальней излучине, у самого леса, стояла старая водяная мельница с неподвижными, словно заколдованными, деревянными лопастями. Местные мальчишки, как позже узнал Рон, обходили её стороной после наступления темноты, шепчась о «мельничном духе». Финн, не ведая суеверий, важно спустился по тропинке к самой воде и начал лакать её, нарушая своим пёстрым отражением тихое, гипнотическое течение.

Возвращаясь тем же путём, Рон стал свидетелем сцены, заставившей его впервые расхохотаться в Волигтене громко, звонко и без всякой оглядки на приличия. Почтенный старик в потрёпанном, но когда-то щегольском котелке, мистер Флэнаган, пытался загнать в низенький каменный хлев свою упрямую козу по кличке – о, ирония! – Королева Виктория. Коза, воздвигнув седую бородку и блестя жёлтым, исполненным глубочайшего презрения глазом, стояла на пороге, отказываясь сдвинуться с места.

– Упрямее шотландца на ярмарке, ей-богу! – бормотал мистер Флэнаган, осторожно подталкивая её в бок. – Ну, Ваше Величество, проявите же монаршую милость! В хлеву сено свежее, а не эта пыльная трава!

Коза в ответ издала длинное, визгливое блеяние, полное такого сарказма, что Рон фыркнул, зажав рот ладонью. Мистер Флэнаган обернулся, увидел мальчика, корчащегося от беззвучного смеха, и его собственное лицо, изрезанное морщинами, как карта горной местности, расплылось в широкой, беззубой улыбке.

– Что, юный джентльмен, смеётся над старым дураком, что войны с козой не может выиграть? Правильно делаешь! Лучше смейся, чем ной! – И он сам залился хриплым, добродушным смехом, похожим на трение коры об кору. Коза, воспользовавшись моментом слабости противника, гордо, не спеша, проследовала в хлев сама, демонстративно жуя травинку у входа.

Этот смех – общий, нелепый, тёплый – стал для Рона первым настоящим, а не формальным днём в Волигтене. Он нёс его домой, спрятав глубоко внутри, как самую драгоценную монету. Но где хранить такие монеты? Как их сосчитать, чтобы не растерять?

Ответ, как водится, нашёлся там, где его меньше всего ждёшь – на пыльном чердаке их съёмного коттеджа. Скучающим послеполуденным часом, когда матушка, победив наконец камин, пыталась «приручить» вязание по модной английской книжке, а отец ещё не вернулся со стройки, Рон, движимый духом исследователя, забрался наверх по скрипучей лестнице-стремянке.

Чердак был царством забытых вещей и призраков прошлых жильцов. В косых лучах солнца, пробивавшихся сквозь запылённое слуховое окно, плясали мириады пылинок, превращаясь в золотую парчу. Здесь стоял дубовый сундук с отломанным ажурным замком, лежали связки пожелтевших газет «The Cork Examiner» с громкими заголовками о делах в Дублине и Лондоне, валялась корзина с пустыми бутылками из-под имбирного эля и пахло – сложно – сушёной мятой, сладковатым торфом, старым деревом и временем, у которого тоже, оказывается, есть свой запах.

В самом дальнем углу, под холстом старой рыболовной сети, пахнущей солью и тиной, Рон нащупал ногой не сундук, а крепкий деревянный ящик для бумаг, окованный по углам потускневшей жестью. Сердце почему-то заколотилось. Он откинул тяжёлую крышку. Она поддалась со стонущим, древним звуком. Внутри, аккуратно перевязанные выцветшей малиновой лентой, лежали несколько папок. И на самой солидной, из плотного тёмно-зелёного коленкора, золотым тиснением, почти стёршимся, значилось: «LEDGER» – Главная бухгалтерская книга.

Рон замер. Титул звучал как магия, но магия особого, взрослого, серьёзного рода. Он поднял тяжёлую папку, сел на перевёрнутый ящик и открыл её. Большинство огромных, разлинованных в две колонки страниц были девственно чисты. Но на первых листах, выцветшими, но всё ещё чёткими чернилами, был вписан скрупулёзный, каллиграфический отчёт. Он водил пальцем по твёрдым строчкам, шепотом читая:

« 15 октября 1892 года. Дебет.

Принято к учёту: Одна (1) пара волов, клички Кастор и Поллукс.

Основание: обмен с мистером Шоном О’Ши на четырнадцать (14) мешков ячменя сорта «Голдени ай» урожая нынешнего года, а также данное ему обещание помочь с уборкой урожая будущей осенью.

Оценочная стоимость: помимо стоимости зерна (приблизительно 8 фунтов 10 шиллингов), включает доверие мистера О’Ши, коему нет цены. »

Рон замер. Его поразила не сухость отчёта, а его человечность. Здесь учитывалось не только зерно в шиллингах, но и доверие и обещание, которое было дано! Получалось, что истинная стоимость вещи могла складываться не только из монет, но и из невидимых, но прочных нитей между людьми. Эта мысль ударила его, как удар колокола – ясный, чистый, наполняющий. Он нашёл не просто старую книгу. Он нашёл ключ. Ключ к пониманию скрытой, настоящей стоимости вещей. Он нашёл философию. Систему, которая могла навести порядок не только в хозяйстве, но и, возможно, в самом хаотичном мире чувств и впечатлений.

С благоговейной осторожностью, будто неся реликвию, он перенёс тяжёлую папку в свою комнату, сдул с обложки последние следы пыли и положил на письменный стол перед чистым листом. Зажжённая керосиновая лампа отбрасывала на столешницу тёплый, уютный круг света. Что он, Рональд Гарретт, девяти лет от роду, мог внести в такой величественный и мудрый реестр? У него не было волов, не было ячменя, он никому не давал обещаний о помощи в уборке урожая. Он вспомнил утренний смех с мистером Флэнаганом. Тёплый сгусток беззлобной радости под ребрами, подкативший к горлу. Ощущение связи, мимолётного, но настоящего. Это что-то сто́ило? Безусловно. Но как это назвать?

Он взял перо, обмакнул в чернильницу и, стараясь выводить буквы с той же выверенной достоинственностью, что и неизвестный бухгалтер прошлого века, написал:

« 22 мая 1912 года. Дебет.

Принято к учёту: Одна (1) единица Весёлости.

Основание: наблюдение за безуспешными дипломатическими переговорами мистера Флэнагана с козою по кличке Королева Виктория относительно её места проживания. Посредничество и моральная поддержка оказаны псом Финном. В процесс вовлечён составитель сего акта.

Оценочная стоимость: не подлежит прямому денежному выражению. Вызывает стойкое ощущение тепла в грудной клетке, лёгкое щекотание под рёбрами и непроизвольную работу лицевых мышц, ведущую к улыбке.

Примечание: требуется введение особой, постоянной категории для учёта ценностей подобного нематериального, но ощутимого рода. »

Он отложил перо, вглядываясь в свои каракули. Они казались ему недостаточно величественными, но смысл был передан. Он был удовлетворён. Но эта «особая категория»… Какое слово могло бы объединить смех, увиденную сегодня над рекой радугу, гордую осанку Финна, чувство удовлетворения, когда удаётся завязать шнурок особым, морским узлом, который показал отец? Слово пришло само, лёгкое, сияющее и удивительно точное, будто луч солнца, пробившийся сквозь облако и упавший прямо на чистый лист: Сияние. Оно было идеальным. Оно не было сказочным – ведь свет реальнее всего на свете. Но он, этот свет, мог быть разным: тёплым, как смех, ясным, как открытие, мягким, как воспоминание.

На новом листе, в самом начале книги, там, где полагается быть титульному листу, он вывел с торжественной важностью, выводя каждую букву:

«КАЗНАЧЕЙСКИЙ СВИТОК КОРОЛЕВСТВА НЕВИДИМЫХ АКТИВОВ.

Верховный управляющий и хранитель: Рональд Гарретт.

Основная валюта: СИЯНИЕ (обозначение: S).

Правила начисления:

1 S – за доброе дело (проверено).

1 S – за проявленную храбрость (предстоит проверить).

1 S – за важное наблюдение или открытие.

1 S – за акт искренней веселости, разделённой с другими (как в случае с козой и мистером Флэнаганом).

Сияние есть капитал души. Его можно накапливать. Его можно тратить на укрепление внутренней крепости и на «покупку» хорошего настроения в пасмурный день. »

Он закрыл тяжёлую папку. Лёгкий стук обложки прозвучал как печать, скрепляющая договор. Где-то внизу мать звенела посудой, доносился запах жареной картошки – сегодня битва с печью, кажется, была выиграна.

За окном его комнаты окончательно сгустились сиреневые, переходящие в индиго сумерки, и в первой звезде, замигавшей прямо над тёмным силуэтом мельницы на Квирте, ему почудилась первая, только что отчеканенная и зачисленная на его счёт сверкающая монета Сияния. В кармане у него не было ни пенни. Но в Бухгалтерской Книге лежало начало состояния. Он не был больше просто мальчиком из города, затерянным в ирландской глуши. Отныне он был Хранителем и Казначеем невидимого, но оттого не менее реального, не менее весомого богатства. И это наполняло его не гордостью, а глубоким, тихим, как течение Квирта в заводях, чувством спокойного счастья и ответственности. Его хрустальный замок обрёл не только стены, но и сокровищницу. И ключ от неё был теперь только у него.