Читать книгу Мы никогда не умрем - - Страница 9

На следующее утро произошло именно то, чего так боялся Мартин с самого лета – Вик проснулся больным.

Мартин тревожился не просто так. Во-первых, он помнил, что Вик болеет тяжело, может бредить при температуре и страдает от сильных головных болей. Во-вторых, Мартин припрятал банку меда и лекарства на такой случай. Еще летом ему удалось достать парацетамол и анальгин, что было нетривиальной задачей, ведь все лекарства покупались в городе. Отец запаса не имел, предпочитая лечиться алкоголем.

Но Мартин прекрасно понимал, что Вику нужна забота и нормальное лечение, а не дешевые таблетки, мед и его утешения.

Проем словно заволокло туманом. Мартин впервые не смог сам шагнуть в него, словно встретив непреодолимое препятствие.

«Вик, ты меня слышишь?..»

– Будто через вату, – просипел он в ответ.

«Не говори вслух, ладно? Береги горло. Помоги мне занять твое место. Судя по тому, что я чувствую себя сносно, ты в своей комнате не будешь болеть».

«Нет, не надо… Не хочу, чтобы тебе было плохо».

«Так этот туман здесь, потому что ты меня не выпускаешь?» – прошептал Мартин.

Снова безотчетный страх и липкая тревога сдавили горло. Он сделал шаг назад от порога и упал, запнувшись о кресло.

«Ты в порядке?» – раздался встревоженный голос.

«Да, прости», – пробормотал Мартин, вставая с пола.

Он сам не понял, что его так напугало. Впрочем, со своими чувствами он все равно предпочитал разбираться в свободное время.

«Дай мне хоть чай тебе сделать, согреешься», – предложил он, прислушиваясь к надсадному кашлю.

Вик, подумав, все-таки кивнул. В этом момент туман в проеме рассеялся.

Мартину не требовалось искать градусник, чтобы понять, что температура очень высокая и ее нужно сбивать. Мир качался и плыл перед глазами, с каждым движением у него возникало чувство, что он возвращается в проем – мир словно опрокидывался, он не чувствовал опоры и никак не мог заставить себя думать. Мысли расплывались раскаленным маревом.

Он подполз к краю кровати. Очень медленно встал, опираясь ладонями на кровать. Каждое движение требовало невероятных усилий и полуминутных передышек.

«Мне кажется, или тебе не стоит ходить за чаем?»

«Я сейчас выпью таблетки, подождем, пока они подействуют, хорошо?»

Он дошел до шкафа и достал со дна нижнего ящика завернутые в платок лекарства. Две таблетки парацетамола ему пришлось разгрызть и проглотить, потому что запить было нечем. После этого он лег обратно в кровать. Его била частая дрожь, одеяло казалось ледяным. Стоило закрыть глаза пришли разноцветные круги, лопающиеся, как мыльные пузыри и возникающие снова. В висках пульсировала тупая боль.

Мартин проснулся через несколько часов. Горло по-прежнему болело, и ужасно слезились глаза. Но комната сохраняла очертания, и никакой метели и монстров в метели не было.

Вик спал. В комнате было тихо и темно, но с кухни доносились расплывающиеся звуки – кажется, проснулся отец. Мартин слышал звон посуды, хриплые ругательства, и с трудом различал густой запах чего-то жарящегося. Он чувствовал лук, чеснок и сливочное масло.

Будь Мартин один – он бы скорее перемотал себе горло колючей проволокой, чем пошел бы сейчас на кухню. Но его душил сухой, надсадный кашель, обжигающий горло. Его знобило и шатало от слабости, когда он пытался встать. Бросить Вика в таком состоянии он не мог.

Пришлось вставать, натягивать свитер и выходить из комнаты. Что-то смутно, безотчетно тревожило его, и Мартин быстро понял, что именно.

Ему предстояло впервые с самого лета заговорить с отцом. Последнее слово, которое он ему сказал, было: «Десять». Впрочем, он нескоро расстанется с этим человеком. Ему и так удавалось избегать отца месяцами.

Но, если он снова пьян и снова решит его избить – Вик может не пережить. Если им не удастся встать с постели, если он не сможет выпить воды, поесть, принять таблетку…

Нет никакой надежды, что отец что-то заметит и спасет его. По крайней мере, Мартин не стал бы на это полагаться.

Он почувствовал, как кашель сворачивается в легких в тугой, игольчатый клубок.

Нет, нужен чай. И лучше бы еще кусок сливочного масла, если оно не все в сковороде осталось.

– Здравствуй, папа, – ровно произнес он, стоя в проеме.

Отец сидел спиной и заслонял стол почти целиком.

– Ты хрипишь чего? – неожиданно спросил он.

– Простыл, – так же спокойно ответил Мартин, ставя чайник на плиту.

– Молока тебе вскипятить?

– Что?..

Если бы отец накинул себе на плечи скатерть и сплясал бы ему канкан, Мартин удивился бы меньше.

Впрочем, отец не повторил своего предложения.

Мартин тихо, не делая резких движений, чтобы не потревожить алкогольной медитативности отца, открыл холодильник. Сливочное масло и молоко там, к счастью, нашлись.

Кухню словно обволакивал мягкий туман. Мысли становились теплыми и сонными, руки слушались все хуже и хуже.

Мартин отчетливо понимал, что силы его покидают, и что вот-вот он согнется пополам от приступа кашля, потом ляжет на пол и уснет. И утром, скорее всего, не проснется.

Он вылил стакан молока в чистый ковш, добавил кусок сливочного масла и ложку соды.

– Не скрипи, твою мать, – донеслось из-за стола.

Мартин, прикрыв глаза, представил, как выливает кипящее молоко отцу на голову.

Когда молоко прогрелось достаточно, он вылил его в кружку, быстро ополоснул ковш и расставил на подносе чашки и чайник.

– Разобьешь – убью, – донеслось ему в спину.

Без угрозы. Без единой эмоции. Но Мартин точно знал, что если он разобьет хоть одну чертову чашку – отец не поленится его выпороть. И не пожалеет, несмотря на болезнь.

Закусив губы, он медленно поставил поднос на пол и осторожно толкнул.

В комнате он поставил поднос под кровать и, зажав нос, выпил маленькими глотками всю чашку молока не отрываясь. Едва успев поставить ее на под рядом с чайником, он провалился в сон.

Мартину снился один из его нечастых снов. В его сне не было горизонта и неба, только голубая, чистая вода, и непонятно откуда берущийся свет. Много, много света, и никакой темноты.

…

А Вику снился Мартин. Он сидел рядом, положив ладонь поверх одеяла. Кажется, он что-то рассказывал, и голос звучал не в голове, а рядом. И этот голос тоже зажигал огоньки – тихий, мягкий, уносящий за собой. Мартин гладил его по голове, и на его пальцах словно оставалась головная боль и липкий жар. Вику хотелось попросить его вытереть руку об одеяло, стряхнуть с себя то, что он забирал. Но что-то мешало ему.

Когда Вик открыл глаза, за окном светило солнце. В комнате было совсем тихо. Словно не хватало чего-то очень важного.

– Мартин, ты живой?.. – с тревогой спросил он.

В ответ раздался хриплый стон:

«Да, кажется… кажется, живой. Тебе лучше?»

Такого тяжелого пробуждения у Мартина не было с тех самых пор, как он построил себе дом. Будто он не спал, а всю ночь копал ров или колол дрова. Мысли были сухими и шершавыми, царапающими изнутри.

Вик смотрел на старые электронные часы на столе и пытался понять, что с ними не так.

– Мы, кажется, сутки с тобой спали, Мартин. Но я себя совсем хорошо чувствую, только горло немного болит.

«Отлично. Сегодня мы с тобой сидим дома и читаем. А потом мы завтра сидим дома и читаем. А знаешь, чем мы займемся послезавтра?»

– Мы будем сидеть дома и читать? – с надеждой спросил Вик.

«Именно так. А теперь прошу тебя, умоляю. Там чайник под кроватью, даже я чувствую, как ты хочешь пить».

– Так это горло не болело, просто пересохло! Слушай, Мартин, давай поедим? Я даже сырой картошки бы сейчас съел, или той твоей сгоревшей манки.

«Это было один раз», – проворчал он, шагая в проем.

Первое, что он почувствовал, зайдя на кухню – запах. Теплый, сладковатый, очень знакомый. На клеенчатой скатерти на столе Мартин с ужасом увидел длинный разрез и несколько полосок подсохшей крови. На плите стояла белая кастрюля, покрытая красными отпечатками пальцев.

– Вик… лучше отвернись.

«Нет, я хочу знать», – неожиданно твердо сказал он, не отводя взгляд от окна.

Мартинподошел к плите. Кастрюля была закрыта разделочной доской вместо крышки. Очень медленно он понял доску и заглянул в кастрюлю.

– Черт. Это, кажется, акт отцовской заботы.

«Зато тебе не придется готовить – я передумал», – слабым голосом ответил Вик.

В кастрюле плавала в мутной серой жидкости вареная курица. Отец, кажется, решил приготовить больному сыну бульон, зарезал курицу и сварил ее. Не позаботившись о том, чтобы ощипать и выпотрошить. На поверхности «бульона» плавало несколько пестрых перьев и хлопьев свернувшейся крови.

Мартин молча закрыл крышку и поставил чайник на свободную конфорку.

…

Утром они отправились к елке, не зная, где еще искать Ришу.

С поляны раздавался частый ритмичный звон.

Рядом с деревом стоял мужчина. Высокий, черноволосый. Мартин его раньше не видел. Мужчина был широкоплечим, его спина, казалось, окаменела. И он ритмично, идеально выверенными движениями, рубил ель. Вековое дерево умирало под его топором, разбрасывая щепки по белоснежному снегу.

Мартин подумал о том, что нужно развернуться и уйти. Но он остался стоять, разглядывая мужчину.

В морозном звоне раздавался терпкий запах еловой смолы.

У мужчины был волевой подбородок, темные глаза с тяжелыми веками, тонкая, почти незаметная линия сжатых губ и черная щетина на щеках.

– Что вы делаете? – спросил Мартин, выходя из-за куста.

– Что, еще один альпинист? Можешь идти домой, нет больше елочки.

У мужчины был низкий и хриплый голос. Очень усталый. Вокруг него были разбросаны разноцветные щепки, серебрящиеся на солнце остатками фольги.

Звезда.

– Кто-то упал, да? Вы отец?

– Отойди, мальчик, – вместо ответа приказал он, бросая топор на землю рядом с несколькими срубленными ветвями.

Постояв несколько секунд, он ударил ногой по стволу. Движение получилось резким, рассчитанным и фатальным. Окруженное шорохом и треском, дерево упало на землю, очертив зеленую стрелку на снегу.

Мартин подошел к ветке, и незаметно сунул в карман блестящую птичку, оказавшуюся сверху. По всей полянке были разбросаны щепки.

«Я знаю, кто упал, Мартин», – едва слышно сказал ему Вик.

Этому мужчине удалось погасить солнце, ни сказав ничего важного.

– Скажите, кто упал? – тихо и настойчиво повторил Мартин, подходя к нему.

– Моя дочь. Ира. Знаешь ее?

– Я ее друг. Она жива?

– Она мне ничего про тебя не рассказывала, мальчик.

– Я помогал ей хоронить Власа, – сказал Мартин, глядя мужчине в глаза.

Он помнил полоски от ремня, которые показала ему Риша. Мартин видел человека, избившего свою дочь за то, что она похоронила друга. И пришедшего вымещать злость на дереве, с которого она упала.

– Жива. Сильно ушиблась, и вряд ли скоро встанет с постели. Зачем она полезла?.. – риторически спросил он, пиная ствол.

– Риша хотела, чтобы ее полюбили, – ответил Мартин. – Она говорила, вы тоже знаете об этом… ритуале.

Он поднял на него тяжелый взгляд. Глаза его, темные и холодные, налились кровью.

«Мартин, зачем ты его злишь?..»

«Он ничего нам не сделает».

– И поэтому полезла? – неожиданно спокойно спросил мужчина.

– Я не знаю, спросите у нее. Можно мне с вами?

– Куда?

– Я хочу ее проведать. Пожалуйста.

«Он не разрешит…»

– Пойдем, – пожал плечами мужчина, поворачиваясь к нему спиной.

Он шел, не оглядываясь и не подстраиваясь под шаг мальчика. Мартину удавалось успевать за ним, не срываясь на бег.

«Не бойся, я уверен, с ней все будет в порядке».

«Она полезла… нужно было сжечь звезду…»

«Вик, проблема не в звезде, а вот в нем. И еще целой деревне предвзятых людей. Слушай, он странный какой-то, тебе не кажется?»

«Кажется. Сначала бил ее, а потом елку пошел рубить…»

Дом, к которому они подошли, был выкрашен светло-голубой краской. На территории было чисто, цепные собаки выглядели сытыми и ухоженными. Мартин разглядел баню, сарай, большой курятник, и торчащие из-под снега цветные рейки в том месте, где летом был огород.

– Как тебя зовут, мальчик? – спросил его мужчина, открывая дверь в дом.

Из открытой двери дохнуло теплом и запахом выпечки. Но от чего-то дом все же выглядел недружелюбным. Мартина встретила темная, почти пустая прихожая, с выкрашенными в белый стенами, несколько закрытых дверей и широкая лестница из светлого, отполированного дерева.

– Виктор, – привычно ответил Мартин.

– Значит так, Виктор, громко с ней не разговаривать, долго не сидеть, занавески не открывать, про елку ей не рассказывать, все понял?

– Да.

– Тогда второй этаж, зеленая дверь, в другие комнаты не заглядывать.

«Вик, пойдешь?»

«Давай ты? Она болеет, а у тебя… хорошо получается», – попросил Вик, вспомнив, как Мартин приснился ему во время болезни.

Мартин, пожав плечами, толкнул дверь. Зеленую, другие он и не думал открывать.

В комнате было совсем темно. Пахло хлоркой. Пол был идеально чистым, вдоль стен тянулось несколько пустых полок, под окном с плотными серыми занавесками стоял стол, тоже пустой и табурет.

Кровать была задвинута в угол, где было меньше всего света. Мартин тихо подошел к столу, перенес табурет к кровати и сел рядом.

Риша, кажется, спала. Он не решился ее будить. В темноте она выглядела очень несчастной – бледной, больной и похудевшей. Ее рука, до которой он дотронулся, была совсем холодной.

«Она, кажется, сильно ушиблась… Слушай, Мартин, мне кажется нужно разбудить».

– Зачем? – шепотом спросил он.

«Слышал, как ее отец разговаривает? Будто приказы раздает. Ей, наверное нужно, чтобы кто-то…ну, знаешь, по-доброму с ней поговорил».

– Ладно… Риша? Риш, проснись, – тихо попросил он, сжимая ее пальцы.

Она медленно открыла глаза и несколько секунд смотрела в потолок.

– Вик, это ты? Ты как тут оказался? – хрипло спросила она.

– Папу твоего встретил на улице. Как ты?

– Плохо… больно очень, – слабо улыбнулась она.

– Ты скоро поправишься, – пообещал Мартин.

– Я приходила, твой папа меня прогнал. Сказал, что ты выйдешь, когда посчитаешь нужным. Я думала, ты меня не хочешь видеть…

– Я простыл, не мог с кровати встать. И отец об этом знал. Как только я смог – пошел тебя искать. Риш, я же обещал, что мы будем друзьями. Ты мне не поверила?

– У меня не было друзей никогда… Я думала, так надо… ну, знаешь, чтобы я что-то значила…

– Ты значишь. Только совсем не потому, что полезла на дерево. И не потому, что с него упала.

Он провел кончиками пальцев по ее лбу от виска к виску. И почти почувствовал тяжелую, пульсирующую боль.

– Чем ты занимаешься, когда не спишь, Риш?

– Смотрю в потолок… мне не разрешают читать. Мама меня кормит и дает лекарства. Папа иногда заходит. Сказал поправлюсь – выпорет…

«Мартин, зубы, Мартин! Разожми их…»

– Хочешь я тебе почитаю? Я могу приходить к тебе каждый день, если хочешь. Чтобы ты не скучала, – спросил Мартин, ничем не выдав своих чувств.

– Тебе со мной скучно будет, я часто засыпаю…

– Вот и хорошо. Тебе нужно много спать.

– Мне снились журавли. Я их видела на картинке в книге. Там были такие странные стихи, без рифмы, из трех строчек. И много картинок с журавлями… Мне птицы часто снятся. Они красивые…

– У меня как раз для тебя подарок. Смотри, – он достал из кармана блестящую птичку.

– Ты…ты ее достал?.. – прошептала она, забирая фигурку.

– Она упала. Наверное, когда ты лезла на елку.

– Вик, ты меня обманываешь. Скажи честно, отец елку срубил, да?

– С чего ты взяла?

– Он так всегда… если у меня какая-то беда… Как-то меня укусила собака, он ее застрелил. Я чуть не упала из окна с чердака – он забил досками окно и дверь на чердак… меня потом порол, но сначала всегда… избавлялся от того, то опасное. Чтобы оно больше не навредило.

– Да, Риш, он срубил елку, – не стал отпираться Мартин. – Но он просил тебе не говорить, потому что ты расстроишься.

– Он как бы… защищает меня. Это такая любовь, наверное… Ты не думай, он вообще-то хороший человек. Просто боится за меня.

– Я не думаю, что он плохой, Риш.

«Ох Мартин, ну ты врать», – почти восхищенно прошептал Вик.

А Риша уже спала, и Мартин понадеялся, что ей приснятся журавли.

…

Мартин сидел на кровати и мрачно смотрел на зажженную керосиновую лампу. Читать обоим сегодня не хотелось. Перед ним на одеяле были разложены две тонкие деревянные рейки, моток ниток и несколько листов бумаги.

«Ты… ты злишься, да?»

– Да, я злюсь. Для нее я не могу сделать того, что делаю для тебя. Ее отец не из тех, кого можно переубедить. Она так равнодушно говорит об этом. Словно это, черт возьми, нормально!.. Хотя может так и лучше.

«Ты… ты что делаешь?»

Первый бумажный журавлик был большим, с ладонь. Второй совсем маленьким. Мартин быстрыми движениями делал третьего, среднего.

– Это… оберег? Игрушка? Не знаю, как сказать. Если ей нравятся птицы, если они ее успокаивают – подарим ей. Может, отец выкинет, видел, у нее же совсем пустая комната… А может разрешит оставить, тогда у нее будут ее журавли.

«Здорово!» – искренне восхитился Вик.

Ему хотелось сделать для Риши что-то хорошее, но у него хуже выходило придумывать.

Мартин соединил рейки нитками. Получился крест. Он привязал к нему несколько ниток на разной высоте. Красные нитки свисали со светлого деревянного креста.

– Завтра возьму иголку и прикреплю журавлей, не за шею же их вешать… – задумчиво произнес он, вставая с кровати и раскладывая работу на столе.

Он погасил лампу и комнату затопила темнота.