Читать книгу Рецидив сознания - - Страница 2

ГЛАВА 1. СБОЙ В МАТРИЦЕ ПАМЯТИ: С ЧЕГО ВСЁ НАЧИНАЕТСЯ

Рассвет в городе – явление не природное, а техногенное. Сначала где-то далеко включается фура, с грохотом вываливая товар для раннего рынка. Потом, с интервалом в несколько минут, зашелестят системы полива в скверах, запищат первые сигнализации, с шипением откроются двери ночных булочных. Мария проснулась за мгновение до того, как в её спальне должен был мягко вспыхнуть свет будильника. Она лежала с открытыми глазами, прислушиваясь к нарастающему гулу просыпающегося мегаполиса за тройным стеклом панорамного окна. Она всегда просыпалась так – раньше будильника, точно отмеряя последние драгоценные минуты тишины. Это был её ритуал, якорь в потоке дней.

Но сегодня что-то было не так. Тишина не чувствовалась драгоценной. Она была тяжёлой, густой, как сироп. Мария попыталась прислушаться к привычным мыслям, которые обычно запускались в этот момент: список дел на день, вчерашний неразрешённый вопрос по проекту, напоминание позвонить отцу. Но мыслей не было. Был только странный, немой фон, едва уловимое чувство, будто что-то уже пошло не так, будто какой-то важный, невидимый механизм дал тихую, но необратимую трещину.

Она отбросила одеяло и встала. Пол под босыми ногами был прохладным, кафель в ванной – привычно шершавым. Она умылась, глядя на своё отражение в зеркале. Знакомое лицо, следы усталости под глазами от вчерашнего рабочего марафона, влажные пряди тёмных волос. Всё как всегда. И всё же – не так. Было чувство, что она смотрит не на себя, а на очень реалистичную куклу, которая точно воспроизводит её движения. Это чувство было мимолётным, скользким, но оно оставило после себя лёгкую тошноту.

Весь день прошёл в этом странном, отстранённом ключе. Встречи в офисе, обсуждения проектов, даже ланч с коллегой – всё это Мария проживала как будто через толстое стекло. Она улыбалась в нужных местах, кивала, говорила умные и вовремя сказанные вещи, но внутри царила та же тягучая, тревожная тишина. Как будто настоящая Мария куда-то ушла, а на её месте осталась безупречно работающая автоматическая копия.

К вечеру, когда последние сотрудники покинули открытое пространство, а в огромных окнах зажглись огни небоскрёбов, она осталась одна в своём кабинете. Тишина здесь была уже не городской, а кабинетной – пахнущей дорогой мебелью, бумагой и кофе. Именно в этот момент её взгляд упал на старый кожаный чемодан, стоявший в углу. Чемодан отца. Она привезла его неделю назад после его переезда в небольшой пансионат и с тех пор не решалась открыть. Сейчас, в состоянии этой странной внутренней пустоты, это казалось правильным действием – занять руки чем-то простым и материальным.

Защёлки щёлкнули с сухим, старинным звуком. Внутри пахло нафталином, старыми книгами и чем-то неуловимо отцовским – смесью лосьона после бритья и ладана. Он был священником, её отец, маленькой деревенской церкви, и всю жизнь носил с собой этот запах. Мария стала аккуратно вынимать содержимое: пачки писем, перевязанные бечёвкой, потёртые молитвословы, несколько иконок на картоне, стопку чёрно-белых фотографий.

Она села на пол, прислонившись спиной к стене, и начала медленно листать снимки. Вот отец, молодой и стройный, стоит рядом с матерью у крыльца их первого дома. Вот она сама, лет пяти, с огромным бантом, сидит на велосипеде. Вот бабушка, суровая и прямая, смотрит в объектив так, будто хочет его сжечь взглядом. Воспоминания всплывали лениво, без особой эмоциональной окраски, как сцены из чужого кино.

И тогда её пальцы наткнулись на фотографию, которая лежала отдельно, в конверте из плотной желтоватой бумаги. Она вытащила её. Снимок был небольшим, квадратным, с белыми волнистыми краями. На нём было то самое дачное крыльцо из её раннего детства. Деревянные ступени, выкрашенные когда-то зелёной краской, теперь облупившиеся. В левом углу кадра – размытый куст сирени. На крыльце никого не было. Просто пустота, залитая ярким, слепящим солнцем летнего дня.

Мария прищурилась, пытаясь вспомнить. Кто снял? Когда? Возможно, отец. Возможно, мать. Никакой конкретной истории с этим крыльцом у неё не было. Только общее чувство лета, пыли на дорожке, запаха нагретой хвои. Она поднесла фотографию ближе к глазам, вглядываясь в детали, пытаясь силой воли вызвать из небытия хоть что-то, хоть тень былого чувства.

И в этот момент мир перевернулся.

Это случилось не изнутри, а как будто снаружи. Как будто невидимая гигантская рука схватила её за макушку и погрузила с головой в чёрную, ледяную, невероятно плотную жидкость. Но жидкостью была не вода, а тоска. Чистая, абсолютная, вселенская тоска. В ней не было истории, не было причины. Она была первична, как закон физики. Она заполнила каждую клетку её тела, вытеснила воздух из лёгких, сдавила виски тисками. Мария ахнула, и её собственный звук показался ей доносящимся из-под толстого слоя ваты.

Одновременно с тоской пришли ощущения – яркие, почти галлюцинаторные. Запах. Тяжёлый, сладковато-гнилостный запах прелой листвы, смешанный с запахом старой, сырой древесины и чего-то ещё… металлического? Железного? Звук. Далекий, немелодичный, навязчивый перезвон. Не колокол, а скорее колокольчик. Может быть, колокольчик на шее коровы, которая паслась на лугу за их дачей. А может, и нет. Осязание. Чувство грубой, шершавой ткани на голых плечах. Холодок, бегущий по спине, хотя в кабинете было тепло.

Всё это длилось, наверное, не больше двух-трёх минут. Но для Марии это была вечность. Вечность падения в чёрный колодец, на дне которого не было ничего, кроме этого, слепящего, нечеловеческого чувства утраты. Утраты чего? Она не знала. Это была утрата всего. Утрата смысла в принципе.

И затем, так же внезапно, как началось, это кончилось. Тоска отхлынула, оставив после себя пустоту, звон в ушах и дрожь во всём теле. Мария сидела на полу, обхватив руками колени, и тяжело дышала. Фотография лежала рядом. Она смотрела на неё, и теперь это был просто кусок бумаги. Никаких чувств. Никаких воспоминаний. Только лёгкое недоумение и нарастающая, медленная волна ужаса.

Но ужас был не из-за самого переживания. Физические симптомы уходили. Ужас был из-за мысли, которая возникла в её голове с кристальной, неопровержимой ясностью. Мысли, которую она сформулировала про себя чётко, как архитектор формулирует условие задачи:

«Это чувство было не моим. Оно пришло извне. Оно было чужим. Я была лишь контейнером для него».

Это была не метафора. Это было прямое, почти физическое знание. Как если бы в её рот влили неизвестную жидкость, и она почувствовала её вкус, не имея к этому вкусу никакого отношения.

Она медленно поднялась, опираясь на стену. Ноги ватные, в глазах плавали тёмные пятна. Подошла к своему рабочему столу, села в кресло. Руки сами потянулись к клавиатуре. Она открыла поисковик и с сухими, холодными пальцами начала набирать: «внезапная тоска… чужая эмоция… ощущение нереальности…». Поиск выдал ей множество ссылок: «деперсонализация», «дереализация», «панические атаки», «тревожное расстройство». Она читала описания, и что-то отдалённо совпадало, но главного – этого ощущения чуждости чувства – не было. В деперсонализации мир становится плоским, а собственные эмоции притупляются. У неё же всё было наоборот: эмоция была чудовищно яркой, гиперреальной. Просто она не была её.

Она откинулась в кресле и закрыла глаза. И тогда в памяти всплыло лицо отца. Не современное, старческое, а лицо её детства. Он сидел на том самом крыльце, с которого была сделана фотография. Он не смотрел на неё. Он смотрел куда-то вдаль, за забор, в поле. И на его лице было выражение. То самое выражение, которое она сейчас, спустя тридцать лет, только что пережила на себе. Выражение абсолютной, бездонной, молчаливой тоски.

Она никогда раньше не вспоминала этого выражения. Никогда не думала, что её всегда весёлый, немного рассеянный отец может так выглядеть. А теперь это воспоминание встало перед ней с пугающей чёткостью. И с ним пришло новое понимание, от которого по спине побежали мурашки.

А что, если это была не её тоска?

Что, если это была его тоска? Тоска, которую он носил в себе долгие годы, тоска, о которой никогда не говорил, тоска, которая не имела отношения к его дочери, к его семье, к его вере? Тоска, причины которой она, возможно, никогда не узнает. Тоска, которая, как невыносимый груз, просто… передалась. Переселилась. Как вирус. Как призрак.

И если это возможно, то где гарантия, что остальные «её» чувства – её собственные? Любовь к своей работе – не усвоенный ли это сценарий успеха из книг и фильмов? Раздражение на медлительных людей – не повторение ли фраз её вечно спешащей матери? Даже это текущее, холодное любопытство, с которым она анализирует свою катастрофу, – не голос ли её университетского профессора, твердившего: «Эмоции – это хаос. Разум – это порядок»?

Мария открыла глаза и посмотрела на свой идеальный, выстроенный с математической точностью кабинет. На чертежи, на графики, на стильный минималистский светильник. Вся её жизнь, вся её личность была таким же проектом. Чистым, логичным, обоснованным. А теперь в фундаменте этого проекта зияла трещина. И из трещины веяло ледяным ветром из ниоткуда.

Она не знала тогда, что её переживание имеет имя в самых передовых областях психологии и нейронауки. Что это явление изучают на стыке исследований автобиографической памяти, теории прогнозирующего мозга и трансгенерационной передачи травмы. Что философы спорят о нём в контексте свободы воли и проблемы персональной идентификации. Для неё это было просто концом мира. Мира, в котором она была Марией, архитектором, дочерью, человеком с прошлым и будущим.

Теперь прошлое было отравлено сомнением, а будущее – страхом. Страхом, что в любой момент тишина внутри может снова разверзнуться, и в неё хлынет что-то древнее, огромное и абсолютно чужое.

Она взяла фотографию с пола, аккуратно положила её обратно в конверт и закрыла чемодан. Щелчок защёлок прозвучал как точка в конце предложения. Точка, после которой должно начаться новое предложение. Но нового предложения не было. Был только вопрос, висящий в тишине кабинета:

Если я – не я, то кто же тогда плачет за моими глазами?

Этот вопрос и стал для неё началом падения в трещину. Началом путешествия, в которое мы сейчас отправимся вслед за ней.