Читать книгу Рецидив сознания - - Страница 4

Дождь в Петербурге – не погода, а состояние материи. Воздух превращается в холодную, мелкую взвесь, пронизывающую всё насквозь. Катерина шла по набережной канала Грибоедова, не замечая ни дождя, ни готических шпилей, ни туристов под разноцветными зонтами. Она была поглощена одним: постоянным, изматывающим чувством, что она играет роль. Не на сцене – Катерина была не актрисой, а успешным арт-куратором – а в собственной жизни.

Это началось не с потрясения, как у Марии или Льва, а с медленного, ползучего осознания. Ей было тридцать восемь, и у неё было всё, что полагается иметь умной, красивой женщине из хорошей семьи в этом возрасте: блестящая карьера, квартира в историческом центре, изысканный круг общения, отношения с галантным и состоятельным мужчиной. И всё это казалось ей… бутафорией. Красивой, дорогой, но чужой.

Она ловила себя на мысли, наблюдая за собой на вернисаже: вот она смеётся правильным, серебристым смехом, вот произносит остроумный тост, вот с лёгкой, почти невесомой грустью смотрит в окно, создавая идеальную картину меланхоличной русской интеллигентки. И каждый раз внутри поднимался тихий, но настойчивый голос: «Кто это делает? Это не я. Я не знаю, кто это».

Самым пугающим были не моменты действия, а моменты паузы. Когда гости уходили, и она оставалась одна в своей безупречной квартире-лофте с видом на Исаакиевский собор. Тишина здесь была не благодатной, а обвиняющей. Она стояла посреди просторной гостиной и чувствовала себя не хозяйкой, а непрошеной гостьей. Мебель, которую она сама выбирала, картины, которые она сама вешала, книги в идеальном порядке – всё это казалось реквизитом для чужой пьесы. Её руки иногда сами тянулись что-то переставить, внести беспорядок, крикнуть, разбить хрустальный бокал. Но вместо этого она шла на кухню, налива себе вина и снова примеряла маску усталой, но довольной жизнью женщины.

Однажды ночью её разбудил сон. Не кошмар, а нечто более странное. Она стояла на краю огромного, тёмного озера в лесу. Вода была чёрной и неподвижной. На том берегу, в тумане, она увидела фигуру в длинном, старомодном тёмном платье. Фигура стояла спиной. И Катерина знала – не думала, а именно знала во сне – что это женщина. И что она ждёт. Ждёт кого-то, кто не придёт. Во сне Катерину охватило такое острое, леденящее чувство ожидания, смешанного с безнадёжностью, что она проснулась с рыданием в горле и слёзами на щеках. Эмоция была чужой. Чужеродной и огромной, как озеро во сне. Но она плакала её слезами.

Этот сон повторялся с небольшими вариациями. Всегда озеро. Всегда женская фигура спиной. Всегда то же чувство замерзшего, бесплодного ожидания. Катерина, женщина, привыкшая всё анализировать, начала искать ответы. Она пошла к психоаналитику. И там, в процессе долгих бесед, всплыла семейная история, которую она знала лишь обрывками.

Её прабабушка, Софья, из обедневшей дворянской семьи, была выдана замуж за богатого фабриканта, человека грубого и жестокого. Брак был несчастливым. Единственная радость – сын, родившийся в первый год. Но ребёнок умер от дифтерии в три года. Софья, как гласила семейная легенда, «никогда не оправилась после этого». Она не сошла с ума в классическом понимании. Она просто… замёрзла. Перестала жить, превратившись в тень, блуждающую по дому. Она прожила ещё сорок лет, до самой революции, в состоянии перманентной, молчаливой скорби. Главной её фразой, которую повторяли потомки, было: «Я жду». Но чего она ждала, никто не знал. Возможно, смерти. Возможно, того мальчика. Возможно, просто какого-нибудь конца.

Катерина слушала эту историю, и по её спине бежали мурашки. Озеро. Женщина, которая ждёт. Леденящая тоска. Это был не её сон. Это был сон её прабабушки Софьи. Или, вернее, её непрожитая, невысказанная травма, её эмоциональный ландшафт, который каким-то образом передался через поколения и материализовался в психике правнучки в виде архетипического образа.

Её психоаналитик, пожилой последователь Юнга, кивнул, когда она поделилась этим открытием.

– Вы столкнулись с тем, что Карл Густав Юнг называл «коллективным бессознательным» и архетипами, – сказал он. – А конкретнее – с феноменом «семейного бессознательного», непроработанной травмой рода, которая ищет своего выражения.

***

Чтобы понять, что происходило с Катериной, нам нужно совершить путешествие в Цюрих начала XX века, в кабинет швейцарского психиатра, который осмелился заглянуть в самые тёмные глубины человеческой психики.

Карл Густав Юнг, первоначально ученик Фрейда, разошёлся с учителем в главном. Для Фрейда бессознательное было личным подвалом индивида, куда вытесняются неприемлемые желания и детские травмы. Юнг же предположил, что под этим личным подвалом находится ещё один этаж – бездонный, общий для всего человечества. Он назвал его коллективным бессознательным.

Это не хранилище личных воспоминаний, а резервуар изначальных образов, паттернов и сценариев – архетипов. Архетип Матери, Отца, Героя, Мудрого Старца, Тени, Анимы (женское начало в мужчине) и Анимуса (мужское начало в женщине). И, конечно, архетип Самости – центральный организующий принцип, стремящийся к целостности.

Юнг считал архетипы психическими органами, унаследованными нами так же, как мы наследуем структуру мозга. Они не содержат конкретных образов, а являются предрасположенностями реагировать на мир определённым образом. Когда мы влюбляемся, активируется не просто личный опыт, а мощный архетипический комплекс, окрашивающий переживание в мифологические, трансцендентные тона. Когда мы боимся тёмного леса, в нас говорит не только личный страх, но и древний архетип Тени, Опасности.