Читать книгу Марсианский архив - Группа авторов - Страница 2

Катерину Волкову разбудила не трель, а тихая, настойчивая вибрация в самой кости. Имплант в височной кости, стандартный корпоративный интерфейс, активировался. Прямо в мозгу, минуя уши, пророс безэмоциональный, андроидный голос системы «Гефест»:

– Волкова. Код «Химера». Приоритет: платиновый. Вам предоставлен шаттл «Харон-7». Старт через сорок семь минут. Пункт назначения: Объект «Ариэль», Долина Маринера, Марс. Фоновый брифинг загружен.

Она не открывала глаз. Лежала в темноте своей каюты на орбитальной станции «Зенит», слушая, как в тишине стучит кровь в висках. «Химера». Код самой высокой степени. Значит, не просто сбой в системе жизнеобеспечения. Не несчастный случай с выбросом воздуха. Значит, случилось оно. То, на что её, собственно, и нанимали.

Катерина «Кэт» Волкова. Специалист по аномальным инцидентам в корпорации «Олимп». В её трудовом договоре эта должность называлась иначе – «оперативный консультант по нештатным ситуациям». Внутри корпорации её звали «чистильщиком». Её резюме читалось как синопсис дешёвого хоррора: «Тихая смерть на лунной станции «Селен» – разобрана, причина: человеческий фактор, ошибка в рецептуре БАДов. Серия глюков роботов-шахтёров на астероиде Церера – разобрана, причина: солнечная вспышка, повредившая незащищённые чипы. Коллективная истерия на подводной ферме Венеры – разобрана, причина: токсины генномодифицированных водорослей, попавшие в систему вентиляции».

Всему есть объяснение. Всему есть техническая, химическая, человеческая причина. Её работа – найти её, вытащить на свет, упаковать в красивый отчёт с графиками и выводами, чтобы акционеры спали спокойно, а пресс-служба могла выдать успокаивающий пресс-релиз. Она была живым антидотом от паники.

Она села на койке, провела рукой по лицу. Свет в каюте загорелся на минимальной яркости, не резанув глаза. «Запустить брифинг», – мысленно приказала она импланту.

На сетчатке правого глаза замелькали данные. Статус базы «Ариэль» – все системы в зелёной зоне. Показания экипажа – двенадцать человек, физиология стабильна, психометрика… странная. Слишком ровная. Пульс, давление, волновые паттерны мозга – как будто выровненные под линеечку. Ни пиков тревоги, ни провалов усталости. Неестественная гармония.

Потом – видео. Краткие стримы с камер наблюдения. Колонисты за ужином. Все двенадцать человек одновременно подносят вилки ко рту. Жуют. Не спеша, не быстро. Метрономично. Все кладут вилки. Все делают глоток воды. Лица спокойные, отсутствующие. Как у сомнамбул или у глубоко медитирующих монахов. Только здесь не было ни медитации, ни сна. Была жуткая, выверенная синхронность.

И затем – тот самый файл. Главный экспонат.

Рисунок.

ПРИВЕТ.

Значок.

Её сердце, закалённое видами космических трупов и техногенных катастроф, ёкнуло с непривычной, детской болью. Не от страха перед неизвестным. От узнавания.

Почерк.

Кривые, но старательные линии. Солнце в углу с лучами-палочками, как у дикобраза. Она так рисовала. В пять лет. Её дед, Николай Павлович Волков, отставной полковник, ветеран Центра Управления Полётами, смотрел на эти каракули и смеялся, обнимая её: «Катька, у тебя солнце как наш старый ёжик-антенна на даче! На колючках сигнал ловил!»

Дед. Который проработал на связях с «Пионером-Марс-1» до самого последнего сеанса. Который за месяц до смерти, когда лекарства уже не справлялись с болью и сознание ускользало, ухватил её за руку так сильно, что наутро остались синяки. Его пальцы были холодными, сухими, на ощупь – как марсианский камень в витрине музея.

– Катя… – прошептал он, глядя сквозь неё, в какой-то свой, страшный горизонт. – Троя… Они нашли Трою. Не входи… Не входи в конь…

Потом его не стало. Она списала эти слова на бред умирающего, на коктейль из опиатов и стариковской ностальгии по великому прошлому, которое кончилось провалом и позором.

А теперь этот рисунок. С её почерком. С его «приветом».

В импланте всплыло новое сообщение. Личное, зашифрованное. От Семёнова.

Она приняла.

На сетчатке не возникло его лица. Только чёрный экран и голос, лишённый обычной уверенности, почти сдавленный.

– Кэт. На «Ариэле» проблема. Не техническая. Антропологическая. Они… меняются. Передаю последнее, что пришло с камеры общего отсека. Смотри.

Видео заиграло. Те же двенадцать человек. Но теперь они не ели. Они стояли у стены. На этой стене, обычно чистой и белой, кто-то вывел чёрным маркером сложную, идеальную схему. Кэт, имеющая базовое инженерное образование, узнала её – схему жидкостного ракетного двигателя РД-107. Двигателя первой ступени «Союза». Уравнения расхода, давления, температуры – всё было выведено с инженерной точностью.

И колонисты, все двенадцать, молча, один за другим, подходили к стене и… исправляли. Нет, не исправляли. Дополняли. Один ставил стрелку, другой вписывал цифру, третий проводил дополнительную линию. Без обсуждения. Без споров. Как клетки одного организма, выполняющие свою функцию.

Голос Семёнова вернулся, уже с ноткой подавленной истерики:

– Они так делают всё. Просыпаются, работают, спят – по невидимому, но абсолютно точному таймеру. Они почти не говорят. Когда нужно – рисуют схемы на стенах. Схемы, которых нет в их базах данных, Кэт! Схемы двигателей «Союза»! Протоколы связи семидесятых! Они… они становятся ими. Пионерами. Той пропавшей миссии. Ты поняла?

Она поняла. Кусочки мозаики, уродливые и невозможные, сложились в первую версию кошмара.

– Твоя задача, – продолжил Семёнов, и в его голосе появилась знакомая Кэт сталь директора, привыкшего продавливать решения, – не искать зелёных человечков. Не спасать души. Твоя задача – определить источник этого… глюка и нейтрализовать его. Тихо. Пока Земля не увидела, что наш идеальный, отборный экипаж, за которым следит вся планета, превратился в… в реплику мёртвых советских роботов. Или в ходячий памятник. Наш рейтинг рухнул за ночь. Инвесторы в ярости. Если мы не починим картинку за семьдесят два часа, они закроют проект. А экипаж… – он сделал паузу, – экипаж спишут как неустранимый брак. Ты знаешь протокол.

Она знала. «Протокол 7». Медицинская изоляция с последующей «утилизацией по экологическим причинам». Чистый, клиничный эвфемизм для убийства. Никто никогда не говорил этого вслух, но все в её цеху понимали: если аномалия слишком опасна или слишком стыдна, чтобы её показывать, её стирают вместе с носителями.

– Я не палач, Илья, – тихо сказала она.

– Ты – решение, – отрезал он. – Прилетай. И, Кэт… – ещё одна пауза, на этот раз тяжёлая. – Бери оружие. Не для них. Для того, что их сделало таким. Если это… окажется чем-то осязаемым.

Связь прервалась.

Кэт встала, подошла к иллюминатору. За толстым кварцевым стеклом, внизу, в багрово-красной дымке атмосферы, лежал Марс. Мёртвый. Холодный. Безмолвный. Миллиарды лет тишины, нарушённые на несколько лет криками машин и дыханием горстки людей, которые возомнили себя хозяевами.

Она думала о деде. О слове «Троя». О «коне», в который нельзя входить.

И вдруг её осенило. Что, если он говорил не метафорами? Что, если «Троя» – это не место, а процесс? Не что-то, что нашли, а что-то, во что превращаются? Троянский конь – это ведь не просто уловка. Это инструмент, который вносят внутрь стен, и который потом изнутри меняет всё.

Она посмотрела на своё отражение в тёмном стекле. На лицо женщины за тридцать, с жёстким ртом и глазами, которые слишком много видели, чтобы легко чему-то удивляться. На лицо специалиста по аномалиям. На лицо внучки того самого связиста.

– Деда, – тихо сказала она пустоте за стеклом, за которой висел целый мир. – Они не нашли Трою. Они стали Троей. Верно?

Её отражение в кровавом свете Марса не ответило.

Она повернулась от иллюминатора и начала собирать вещи. Не только стандартный лёгкий скафандр и диагностический набор. Не только тактический пистолет «Зонд», стреляющий снотворными дротиками и разрядниками. Она открыла небольшой сейф, встроенный в стену, и достала оттуда маленький, потёртый планшет десятилетней давности. Тот, на котором её дед учил её рисовать дикобразов-солнц и рассказывал старые, пахнущие пылью и машинным маслом истории о «золотом веке». Тот, на котором остался его последний, недописанный черновик воспоминаний о «Пионере» – не для прессы, а для себя. И для неё.

Она сунула планшет во внутренний, непромокаемый карман своего рабочего комбинезона, прямо у сердца.

Оружие – для угроз.

Планшет – для памяти.

А что у неё было для правды – она пока не знала.

Шаттл «Харон-7» ждал в доке, чёрный и безликий, как гроб. Кэт сделала шаг навстречу воздушному шлюзу, чувствуя, как тяжесть привычной логики, корпоративных мандатов и холодного расчёта тянет её назад, в безопасную рутину.

А впереди лежал красный мир, который только что прислал ей детский рисунок с могилы её деда.

И подпись: «ПРИВЕТ».