Читать книгу Марсианский архив - Группа авторов - Страница 3

Перелёт занял семнадцать часов относительного времени и вечность субъективного. Кэт провела его в состоянии холодной аналитической лихорадки. Она прогоняла через имплант все доступные данные по базе «Ариэль», строя и руша гипотезы.

Физические показатели экипажа оставались в зеленой зоне, но их «зеленость» была подозрительной. Кардиограммы выглядели как синусоиды, выведенные идеальным прибором, а не живыми людьми. Паттерны мозговых волн показывали необычайно высокую синхронизацию между разными людьми во время «активных фаз» – тех самых периодов, когда они что-то чертили или выполняли синхронные действия. Это было похоже на эффект гипнотизёра или на работу нейросети, где каждый нейрон знает, что делать, не получая явной команды.

Она вызвала архивные записи за последнюю неделю, фильтруя по ночному времени. Камера в центральном коридоре, 03:00 по времени базы.

Дверь каюты открылась. Вышел Виктор Шумилин, главный инженер, человек с обложки корпоративного каталога – решительный, с умными глазами. Теперь эти глаза смотрели в пустоту. Он дошёл до панели управления системой рециркуляции воды. Не включая свет, взял с полки рулон серебристой изоленты. Начал делать перевязку соединения одной из труб. Методично, тщательно, накладывая виток к витку.

Через три минуты вышла Лиза Чижова, геолог. Подошла к тому же месту. Молча взяла из его рук изоленту и продолжила, как на конвейере. Виктор отошёл и замер, уставившись в стену.

Так, с интервалами от двух до пяти минут, появились все двенадцать. Каждый делал несколько витков, передавал ленту следующему. Без слов. Без кивков. В полной, давящей тишине, нарушаемой только шелестом материала.

Запись длилась сорок семь минут. Ровно столько, сколько по расчётам 1971 года должно было занять ручное дублирование крепления антенны на «Пионере» после сбоя в телеметрии, о котором Кэт прочла в рассекреченных отчётах.

Они не чинили. Они репетировали. Ритуал, смысл которого умер вместе с той миссией и теми людьми.

Кэт откинулась в кресле, чувствуя, как холодная, тяжёлая волна прокатывается от копчика до затылка. Это было не безумие. Безумие хаотично. Это была точность. Смертельная, бездушная точность заблудившегося во времени алгоритма, пытающегося выполнить свою программу на неподходящем hardware.

Имплант вибрировал снова. Входящий вызов. Не с Земли. С Марса. Частный, зашифрованный канал, помеченный как «Геолог-2». Алексей «Алекс» Гордеев, младший геолог.

Она приняла, настроив шифрование на максимум.

На сетчатке возникло лицо. Молодое, должно быть, привлекательное в обычной жизни, но сейчас осунувшееся, с синевой под глазами, которые горели лихорадочным блеском. Он говорил шёпотом, оборачиваясь.

– Мисс Волкова? Они сказали, вы едете. Чистить.

– Разбираться, Алекс.

– Это одно и то же, да? – он горько усмехнулся, и эта усмешка была самым человечным, что она видела за последние сутки. – Слушайте. Они вас не тронут. Оно не даст. Оно… оно сейчас оберегает нас. Как ценный ресурс. Пока мы… функционируем.

– Что «оно», Алекс? – её голос прозвучал в микрофоне спокойно, профессионально.

– Не entity. Не сознание. Не пришелец. Это… – он искал слово, – эхо. Сильное, навязчивое эхо. Оно записало их. Советских. Их дисциплину, их протоколы, их… жертвенность. Всю архитектуру той миссии. И теперь ищет, куда это записать снова. Мы – чистые диски. Удобного формата. – Он снова обернулся, будто проверяя, нет ли кого за спиной. – Я сопротивляюсь. Пока. Потому что я рисую.

– Рисуешь?

– Да. Оно не понимает искусства. Оно понимает только схемы. Чертежи. Команды. Я рисую картины. Абстракции. Пейзажи из памяти. И это… сбивает сигнал. Ненадолго. Создаёт помехи в его трансляции.

– Какой сигнал, Алекс?

– В голове. Тихий гул. Как работающий старый телевизор в соседней комнате. Он всегда там теперь. И показывает одно и то же. Чёрно-белые кадры. Стрелочные приборы. Голоса с акцентом семидесятых, читающие цифры. – Он прикрыл глаза, лицом исказила гримаса. – Иногда… иногда я просыпаюсь и уже стою у стены. И моя рука выводит уравнения расхода топлива для «Союза». Уравнения, которых я не знаю. А я знаю. В эти минуты я знаю.

– Где источник? Откуда идёт сигнал?

– Не на базе. Глубже. В каньоне. «Скиталец» что-то там копнул. Неглубоко, но… достаточно. Разбудил. – Он резко вдохнул, и его шепот стал ещё тише. – Вас будут встречать. Вежливо. Очень вежливо. Будьте готовы. Они будут улыбаться. Они будут предельно корректны. Это – часть протокола гостеприбиства образца 1971 года для иностранных делегаций. Не верьте. За улыбкой там… пустота. Ожидание команды.

– Алекс, держись. Я скоро буду. Мы разберёмся.

– Они идут, – резко оборвал он. Его глаза расширились от паники. – Дверь… Я…

Экран погас. Связь прервалась насильственно.

Кэт осталась сидеть в кресле, в гудящей тишине шаттла. Слова Алекса висели в воздухе, обрастая плотью. «Эхо». «Записало». «Чистые диски». Это была рабочая гипотеза. Безумная, но имеющая право на жизнь. Нужно было найти «жёсткий диск» и либо отформатировать его, либо… вытащить данные иным способом.

Шаттл вошёл в атмосферу Марса. За иллюминатором поплыла багровая мгла, затем сменившаяся на чёткий, безжалостный пейзаж ржавых скал и тёмного, лилового неба. Посадка была идеальной, с тихим щелчком магнитных захватов, состыковавших «Харон» с куполом приёмного отсека «Ариэля».

Кэт провела рукой по планшету деда в кармане. «Не входи в конь…»

Но, кажется, конь был уже пустым. В него уже вошли. Теперь он был внутри стен. Внутри людей.

Воздушный шлюз открылся с мягким шипением выравнивания давления.

Она сделала шаг внутрь.

Их встретили.

Все двенадцать. Выстроились в ровную, безупречную шеренгу в небольшом приёмном отсеке. Комбинезоны чистые, лица вымыты. И на этих лицах – улыбки. Одинаковые. Недостаточно широкие, чтобы быть искренними. Достаточно, чтобы соответствовать стандарту «дружелюбной встречи». Глаза смотрели на неё, но фокус был где-то за её спиной, будто они видели не её, а инструкцию, висящую в воздухе.

Главный по протоколу, бортинженер Марина Соколова, шагнула вперёд. Её движения были плавными, отрепетированными.

– Товарищ Волкова! – её голос прозвучал слишком громко, отчеканено, будто она выступала на митинге. – От имени всего экипажа станции «Ариэль» приветствуем вас на марсианской земле! Желаем плодотворной работы и скорейшего завершения вашей миссии!

Кэт узнала интонацию. Это была дословная, с небольшими изменениями, цитата из трансляции приёма французской делегации на «Салют-7» в 1982 году. Она видела эту запись в архивах деда.

– Спасибо, – сухо кивнула Кэт, окидывая взглядом шеренгу. Алекс стоял в самом конце. Он не улыбался. Его взгляд был прикован к полу, но она видела, как напряжена его челюсть.

– Прошу пройти в кабинет руководителя миссии для предварительного брифинга, – продолжила Марина, делая идеально отработанный жест рукой – «прошу».

Кэт пошла за ней по центральному коридору базы. «Ариэль» был образцом современной космической архитектуры: светлые, закруглённые стены, мягкое освещение, тихо гудящая техника. Всё было безупречно чисто. Слишком чисто. На стенах, возле некоторых панелей управления, она заметила странные отметины. Не царапины. Аккуратно нанесённые чёрным маркером схемы, стрелки, цифры. Те самые схемы двигателей.

Она остановилась у одной, более сложной.

– Что это?

Марина повернулась. Её улыбка не дрогнула.

– Технические пометки. Для удобства. В условиях стресса визуальные подсказки улучшают эффективность.

– Это схема турбонасосного агрегата РД-107, – сказала Кэт, глядя ей прямо в глаза. – Двигатель первой ступени «Союза». Какое отношение он имеет к системе вентиляции «Ариэля»?

На долю секунды в глазах Марины промелькнуло что-то вроде помехи. Пустота, замешательство, будто процессор запросил данные и не нашёл ответа. Затем улыбка вернулась, чуть более жёсткая.

– Вы ошибаетесь, товарищ Волкова. Это схема дублирования контура вентиляции на случай отказа основного. Прошу, нас ждут. График плотный.

В кабинете «руководителя миссии» – небольшом, аскетичном помещении с одним столом, креслом и экраном на стене – Кэт оставили одну «для подготовки к совещанию и адаптации».

Как только дверь закрылась, она достала портативный мультисканер «Цербер» – несерийную модель, выданную для её работы. Он был размером с пачку сигарет и мог детектировать всё – от радиации до следов психоактивных веществ. Она провела им по стене.

Прибор тихо запищал. Фоновая электромагнитная активность была в пять раз выше нормы для жилого модуля. Но это было не просто статическое поле. Это были ритмичные, повторяющиеся импульсы. Сложный, закольцованный узор. Она настроила сканер на аудиодекодирование.

Из миниатюрного динамика полился слабый, зашумлённый, но чёткий голос. Мужской. С характерным акцентом дикторов того времени, без эмоций:

– «…«Заря», я «Пионер-Марс». Приём. Параметры стабильны. Давление в камере сгорания – триста двадцать атмосфер. Готовимся к коррекции курса. Жду разрешения…»

Запись обрывалась на полуслове и начиналась снова. Петля. Один и тот же фрагмент предстартовой подготовки.

Сигнал шёл не из динамиков базы. Он висел в самом воздухе, наводился на металлические поверхности, резонировал в костях. Он был частью среды.

Кэт выключила сканер. Тишина, наступившая после, была ещё более давящей. Она слышала этот голос теперь и внутри своей головы, отзвуком.

В дверь постучали. Три чётких, равномерных удара, как по уставу.

– Войдите.

Вошел Алекс. Он нёс стандартный поднос с едой – вакуумные пайки в мягких упаковках. Его лицо было маской покорности, но глаза, быстрые, как у птицы, метались по комнате, проверяя углы, камеру наблюдения в потолке.

– Вам обед, товарищ Волкова. Освоитесь. Вечером в девятнадцать ноль-ноль – общее собрание для постановки задач.

Он поставил поднос на стол. Под прозрачной крышкой Кэт увидела не еду.

Там лежал свёрнутый в трубочку лист бумаги. Она развернула его. На нём цветными карандашами была нарисована сложная, витиеватая абстракция. Казалось бы, хаос линий и пятен, но если приглядеться, в центре угадывалось лицо – её лицо, с искажённым ужасом, будто смотрящее в бездну. А в углу листа, мелко, почти микроскопически, было выведено химическим карандашом:

«ОНО В СТЕНАХ. КАНЬОН. КООРДИНАТЫ В МЕТАДАННЫХ РИСУНКА. НЕ ИДИ ОДНА. ЭТО ЛОВУШКА ДЛЯ ЛЮБОПЫТНЫХ. А.»

Алекс молча кивнул на лист, затем, громко, для протокола, сказал:

– Приятного аппетита. Система рециркуляции воды будет отключена на профилактику с двадцати до двадцати двух. Учтите при планировании.

И вышел, закрыв дверь с тем же механическим, трижды повторенным стуком.

Кэт спрятала рисунок, достала планшет. Метаданные файла с фотографией листа, пропущенные через простой дешифратор, выдали набор цифр. Широта, долгота, глубина. Место в Долине Маринера, в трёх километрах от базы.

Туда, где работал «Скиталец-7». Туда, откуда пришёл тот самый рисунок.

«Ловушка для любопытных».

Но она и была здесь затем, чтобы лезть в ловушки. Это была её работа.

Она достала планшет деда. В старых, сканированных черновиках, среди сухих отчётов и технических расчётов, она нашла то, что искала. Фотографию. Группа молодых связистов ЦУПа, 1971 год. Все в строгих рубашках, улыбаются в камеру. На втором плане, на классной доске, – те самые схемы двигателей, что теперь росли на стенах «Ариэля». И подпись деда на обороте, его твёрдым почерком: «Перед последним сеансом с «Пионером». Он уже не ответил. Всем ребятам – низкий поклон.»

Ещё ниже, другим почерком, более дрожащим, поздним, было приписано:

«Они не пропали. Они застряли. Сигнал ушёл в породу. Марс запомнил. Марс учится. К.В.»

Инициалы её деда. Николай Волков.

Он знал. Или догадывался. Чувствовал это своей старой, искалеченной радиацией и горем костью.

Кэт посмотрела на координаты в своём сканере. На «ловушку».

На улыбающиеся лица на фотографии, которые давно стали прахом.

И поняла, что выбора у неё нет. Контакт уже состоялся. Пятьдесят лет назад.

Теперь пришло время оплачивать счёт за любопытство.