Читать книгу Марк и его друг призрак в деле - - Страница 3

В школьном музее обнаружилась фотография 8 б класса – годом раньше. На ней без труда Мэлс обнаружил себя, но своего учителя не помнил. Покопавшись в архиве, я нашел имя классного руководителя Корнева Мэлса. На фотографии в центре сидела молодая и привлекательная девушка в черном сарафане и нарядной блузке в горошек. Её звали Анна Георгиевна Малышева. Молоденькая. Значит есть шанс, что она жива и здравствует.

«Марк, но где же нам взять её адрес?» – спрашивал озабоченно мой друг.

– В архиве должны быть личные дела учителей и там точно есть адрес. Главное, чтобы она не переехала. Мы найдем тех, кто тебя знал. И может быть даже твоих родителей.

«Я бы так хотел их вспомнить, какие они? – Призрак дрогнул, его свечение стало неровным – И с чего ты начнешь?»

Мой план был простым, как молоток. Сказать правду. Ну, почти. Решил представиться внуком дальних родственников Корневых, который составляет генеалогическое древо.

Я долго бродил по переулкам старого города в поисках нужного дома. Надеясь, что удача на моей стороне, я позвонил в дверь. Мне открыла строгая пожилая дама все в том же сарафане и блузке в горошек. Удивительно, как люди порой постоянны в своих привычках.

– Что вы хотели, молодой человек? – немного чопорно спросила она.

– Здравствуйте. Вы Анна Георгиевна?

– Да, собственной персоной. А в чем дело?

Я сбивчиво и не очень убедительно рассказал ей свою легенду, но она поверила и пригласила пройти на чашечку чая.

– Анна Георгиевна, – начал я осторожно, – мне нужна информация о Мэлсе Корневе. Он был вашим учеником.

–Вы, значит, внук… родственников? – она внимательно посмотрела на меня, а потом её взгляд рассеянно скользнул куда-то вдаль, и чашка в руке задрожала, расплескивая чай на скатерть.

–Мэлсик… – её голос был тихим, как шелест страниц. – Хороший мальчик. Тихий. Любил историю. Он был очень болезненным, страдал астмой. В тот день он остался после уроков… помочь. А меня… меня срочно вызвали в РОНО. Я сказала ему подождать. Я… – она закрыла глаза, – я обещала вернуться. Но на следующий день… мы его обнаружили в подвале.

– Что случилось? – прошептал я.

– Говорят, это был приступ астмы, – так же тихо ответила она. – Он лежал в подвале, заваленный книгами и картами из шкафа.

– Когда это произошло?

–25 октября 1963 года. Я себя чувствую виноватой, всю жизнь корю, что уехала тогда и не предупредила его родителей.

– И как они перенесли эту утрату? – с замиранием сердца продолжал я. Мне было неловко спрашивать про адрес, не логично, что дальний родственник его позабыл. Я надеялся, что Анна Георгиевна проговориться. Так и случилось.

– Я думаю, вам лучше спросить у семьи самим, они живут до сих пор в конце этой же улицы в первом подъезде на пятом этаже. Мать, кажется, умерла, а отец жив.

Провожая меня, Анна Георгиевна заплакала, совершенно испортив свой образ строгой училки:

–Знаешь, Марк, конечно гибель Мэлса – несчастный случай. Но здесь есть моя вина, я должна была позвонить родителям, предупредить их, что не вернусь сегодня в школу. И всю жизнь не могу себя простить!

– Анна Георгиевна, я уверен, что он уже вас простил, он очень добрый.

– Так странно, что ты о нем говоришь в настоящем времени. Но я думаю, что это правильно. Мэлс всегда живет в моём сердце и воспоминаниях.

Я ушел от неё, унося с собой боль и невозможность простить себя.

Следующим был одноклассник. Сергей Петров.

– Корнев? Мэлс? – он нахмурился. – Боже, ну да… Тихий такой. Умер в подвале. Осенью. Странная история. Жалко пацана, конечно.

Его равнодушие было почти оскорбительным. Для него Мэлс был всего лишь эпизодом.

И вот я стоял у двери последней надежды. Встреча с отцом стала самым тяжелым рубежом. Дом, который указала Анна Георгиевна, был таким же серым, как и всё вокруг, но его окна казались самыми тёмными. Я позвонил, и сердце бешено колотилось. Дверь открыл высокий, сутулый старик. В его потухших глазах я увидел ту самую бездну горя, о которой говорила учительница.

– Вам чего? – его голос был хриплым и безразличным.

– Алексей Викторович? – я сглотнул. – Я… Марк. Я учился в вашей старой школе. Мы… мы делаем книгу памяти. Про вашего сына, Мэлса.

Он не удивился. Не рассердился. Его лицо не дрогнуло. Он просто отступил вглубь прихожей, давая мне войти. Это было страшнее, чем если бы он меня выгнал.

Квартира была чистой, но безжизненной. На стене в старой рамке висела та самая школьная фотография, где я узнал Мэлса.

– Зачем? – спросил он, садясь в кресло. – Всё уже давно кончено.

– Его помнят в школе, – тихо сказал я. – Анна Георгиевна, его учительница…

– Малышева, – кивнул он. – Хорошая женщина. Не её вина. – Он посмотрел куда-то мимо меня. – Мы все были виноваты. Я больше всех. Надо было зайти за ним. Надо было настоять, чтобы он не оставался. Он в тот день должен был ночевать у друга, вот мы и не хватились сразу.

Он говорил ровно, монотонно, словно рассказывал давно заученную исповедь.

– Жена не перенесла. Ушла быстро. А я… я остался. Жду.

– Чего вы ждёте? – не удержался я.

Он впервые посмотрел на меня прямо. Его глаза были не потухшими – они были выжженными.

– Чтобы это оказалось сном. Чтобы дверь открылась, и он зашёл. Сорок лет жду.

В тишине комнаты его слова повисли тяжким грузом. Этот человек не забыл. Он застрял в том дне ещё прочнее, чем его сын-призрак.

Я решил немного разрядить обстановку и спросил:

– Скажите, а откуда у него такое странное имя – Мэлс? Как будто иностранное.

Старик оживился и даже немного улыбнулся.

– Это мой отец, дедушка Мэлса решил дать такое имя. На самом деле в 20 – е годы имя было популярным. Первые буквы вождей революции: Маркс, Энгельс, Ленин и Сталин. А вместе Мэлс. Его дед был закоренелый большевик.

– Он был хорошим мальчиком, – прошептал я, чувствуя ком в горле.

– Лучшим, – старик закрыл глаза. – Астма мучила, а он никогда не жаловался. Все книжки свои читал… Про рыцарей, про путешествия…

Он вдруг резко встал и подошёл к серванту. Достал старую, потрёпанную тетрадь в картонной обложке.

– Сочинение писал… «Кем я стану». Не успел донести до школы.

Он протянул её мне. Рука его дрожала.

– Заберите. Я не могу больше на неё смотреть. И… скажите там, в школе… пусть хоть кто-то помнит о нём. Кроме меня.

Я взял тетрадь. Она была тяжёлой, как камень.

В подвале пахло сыростью и старыми книгами. Мэлс сидел, свернувшись светящимся клубком в углу. Он знал, что я ходил к его отцу и что его мама умерла от горя.

«Ну?» – его мысленный голос был тонким, как паутинка.

Я не стал ничего приукрашивать. Я рассказал всё. Про квартиру-гробницу. Про потухшие глаза. Про сорок лет ожидания. И про тетрадь, которую взял с собой. Мэлс коснулся её светом, и страницы сами собой медленно перелистнулись. Он читал слова, написанные им самим ещё при жизни..

«Я… хотел стать археологом, – вдруг прошептал он. – Совсем забыл…»

Его свет начал меняться. Он не гас, а становился глубже, чище. В нём появились оттенки – тёплые, как осеннее солнце.

«Он… всё помнит и не забыл меня. Он всё это время… ждал».

Мэлс поднялся. Его форма стала чётче, яснее. Я почти различал черты лица того мальчика с фотографии.

«Марк, я понял, что привязан не только к школе, но и к его горю. Мы с отцом… мы держали друг друга в плену. Он – в своём одиночестве, а я – в этом подвале».

Он посмотрел на тетрадь в моих руках.

«Ему нужно это отдать. Не копию. Именно эту. Скажи ему… скажи, что я прочитал. Что я помню. И что… я освобождаю его. Пусть он, наконец, живёт».

В его голосе не было боли. Была лишь тихая, бесконечная печаль и любовь.

Я снова шёл по тем же улицам, но на этот раз нёс не горечь, а ключ. Возможно, не для Мэлса. Но для его отца – точно.

Я вернулся к той самой двери. Она открылась не сразу. Старик смотрел на меня, не понимая.

– Он прочитал, – сказал я, протягивая ему тетрадь. – Ваш Мэлс. Он прочитал своё сочинение. И он просит вас… жить. Он вас отпускает.

Алексей Викторович взял тетрадь. Его пальцы сжали картон так, что побелели костяшки. По его лицу медленно потекла слеза. Первая за сорок лет.

Он не сказал ни слова. Просто кивнул и закрыл дверь. Но на этот раз я знал – позади этой двери началась другая жизнь.

А в подвале школы меня ждал друг, чей свет теперь был чуть ярче, а цепи – чуть слабее. Мы нашли не разгадку его смерти. Мы нашли ключ к освобождению отца от бремени ожидания.