Читать книгу Император Александр I и его окружение. Воспоминания фрейлины свиты двух русских императриц о высшей знати времен Отечественной войны 1812 года - Группа авторов - Страница 3

Война 1812 года. – Строгости континентальной системы, навязанной России. – Приезд императора Александра в Вильну. – Отъезд автора в Товяны. – Проезд Александра и визит в Товяны. – Портрет Александра. – Елизавета Баденская, супруга великого князя

Наступил 1812 год, сначала бывший метеором, сияющим для французов, а под конец обернувшийся реками крови, траурной вуалью, снежной могилой. Континентальная система, произвольно навязанная Наполеоном России, начала тяготить ее и внушать императору Александру обоснованные опасения. Изо всех частей империи доносились стоны о нищете среди реальных и мнимых богатств, ибо ничто не экспортировалось, порты были закрыты, и русскому народу не хватало самого необходимого продукта – соли! В крайнем случае можно обойтись без сахара и вина, но не без соли и селедки – повседневной пищи, особенно во время длительных постов, – которых не было совершенно или же они продавались по баснословной цене, которую не могло платить бедное население. Английский кабинет тайно действовал, возбуждая всеобщее недовольство. Александр видел, что над его головой подвешен на нити – английской нити – меч. Должен ли он был пожертвовать своей жизнью ради удовольствия Наполеона? Необходимо было срочно делать выбор.

Весной 1812 года в Вильне объявили о скором приезде туда императора и возможном его продолжительном пребывании. Апартаменты, которые мой отец занимал во дворце графа Паца, своего племянника, были предназначены для великого князя Константина. Отец занял другие, менее просторные, в том же доме, но счел более приличным отослать меня, невзирая на плохую погоду, отвратительные дороги и все возражения, сделанные ему по этому поводу, на двадцать лье от Вильны, к графине Морикони, вдове генерала Морикони[10], даме, заслуживающей самого высокого уважения. Она, как и ее братья, графы Шадурские, была воспитана французским аббатом и говорила и писала на французском, как образованная француженка. Разлученная с раннего детства с матерью, я с удовольствием называла госпожу Морикони моей приемной матерью, ибо ее благочестивым примерам, ее мудрым наставлениям я обязана религиозностью, ставшей мне поддержкой и утешением в жизни. Две ее дочери являлись моими ближайшими подругами и были достойными детьми своей матери. Так что я нисколько не огорчилась необходимости покинуть Вильну и отправиться на время Великого поста в деревню. На праздник Пасхи, который мы в Польше отмечаем более или менее изобильным пиршеством из холодных мясных блюд, дичи (у моего отца всегда бывали ветчина, кабаний окорок, лосиная голова, бобровый хвост), пирожных и разнообразных сластей. Это время крайнего напряжения для поваров, не менее чем за неделю начинающих готовить праздничные блюда, которые приходской священник в стихаре освящает на рассвете.

Мы были приглашены в Товяны, чье имя сделали историческим визиты Александра, графом Морикони, которого называли по его должности коронным нотариусом (не знаю, как это называется по-французски), и его женой, урожденной княжной Радзивилл. Граф Морикони в то время уже был болен и парализован. Я прожила в Товянах две недели, и однажды утром моя приемная мама пришла ко мне, когда я еще была в постели, чтобы попрощаться со мной, так как оставляла меня со своей дочерью Доротеей и возвращалась к себе; она объявила мне, что император проедет через Товяны, направляясь в армейский корпус, стоявший в Вилькомире. Ночью приехал фельдъегерь с приказом держать наготове сорок лошадей для подставы его величества. День прошел весело, в хлопотах, неизбежных при проезде монарха. Курьеры, генералы, адъютанты непрерывно носились, словно молнии. Объявлялось, что его величество приедет завтра, то к обеду, то к ужину, то к часу отхода ко сну, или же что он не остановится здесь, а лишь сменит лошадей. Этого хотели хозяева дома: один по причине своей немощи, а другая потому, что не блистала красноречием. Однако же следовало все подготовить для подобающего приема.

Товяны были очень красивым имением: дворец в итальянском стиле, большой главный корпус с перистилем с колоннами и два павильона, соединенные галереями с колоннами, посреди прорезанных ручьями ухоженных садов, рощ, киосков, гротов, бельведеров и многого другого, но погода не позволяла всем этим наслаждаться.

Хотя был уже конец апреля, весна сильно запаздывала. Ни травинки, ни листочка! Вся эта беготня, вся суета, все эти комнаты, которые освобождали, чтобы подготовить апартаменты для его величества, и целая толпа горничных всех возрастов, которую госпожа Морикони держала, по старинному обычаю князей Радзивиллов, и которые не знали, что делать посреди облака пыли, предметов мебели, выносимых кроватей, бесконечно веселили меня, равно как и двух моих спутниц, Доротею Морикони и Марию Грабовскую, ныне княгиню Радзивилл. По любому поводу мы разражались взрывами смеха. Счастливый возраст! Затем следовало заняться туалетами; самое смешное было в том, что моя первая горничная, сильно обиженная на меня за отъезд из Вильны, взяла из моих вещей лишь самое необходимое; это огорчало женщин дома, которые меня любили и удивлялись моей беззаботности. Они присоединились к моей Виктуар и постарались придать снежную белизну моему простенькому перкалевому платью, украшенному вышитыми муслиновыми гарнитурами. Этого, свежих цветов, вплетенных в мои густые черные косы, уложенные на голове короной, и моих девятнадцати лет оказалось достаточно! Мои подруги также оделись в белое, но в муслин, газ и т. д., и их туалеты были пошиты в Варшаве. Правду говоря, поскольку прошло столько лет и моих бедных подруг уже нет на свете, они нуждались в украшениях больше, нежели я.

В назначенный час мы собрались в гостиной побеседовать с мужем моей сестры, графом Гюнтером, и самым младшим моим братом, которые приехали из Вильны и рассказывали нам забавные подробности о претензиях и соперничестве дам, о роскошных пиршествах для благотворительного общества, которому его величество подарил 8000 франков, потом о бале и так далее, как вдруг доложили о приезде императора. Наши гости из Вильны моментально спрятались; они были одеты не в военную форму, а потому не могли представляться государю. Мы спешно перевязали свои букеты и увидели в окно его величество в окруженной конными военными открытой коляске, несмотря на плохую погоду. Старый граф, в мальтийской униформе и с лентой ордена Белого орла поверх камзола, встретил его величество на крыльце в тот момент, когда государь выходил из коляски в сопровождении обер-гофмаршала Толстого. Император немедленно заметил немощное состояние графа и с самой очаровательной добротой помог ему устоять на ногах. Мы все были в вестибюле. Император в самых вежливых выражениях извинился за свое появление перед дамами в форменном рединготе. Он, невзирая на почтительное сопротивление, поцеловал графине руку и заставил графа сесть; потом ему представили нас.

Поскольку император заговорил о Вильне, о бале, мы, желая сделать ему приятное, сказали, что Вильна не может соперничать с Петербургом.

– А вы его знаете, сударыни?

На наш отрицательный ответ император сказал нам:

– Что ж, сударыни, приглашаю вас туда приехать. Надеюсь, он будет соответствовать вашему доброму мнению о нем.

Это приглашение, сделанное юным барышням, заставило нас улыбнуться.

Император сделал графине несколько комплиментов по поводу ее дворца, садов, которые он видел в окно, часто повторяя, что смущен тем, что оказался в подобном костюме в присутствии столь нарядно одетых дам.

Его величество отказался от ужина, но выпил чашку чаю, после чего простился, изящно поклонившись всему обществу и приказав графу не подниматься, а его жене не провожать его, и уехал в Вилькомир.

После отъезда его величества приехали князь Волконский и английский медик Виллие. Они показались совсем не любезными в сравнении с императором, которого я нашла даже слишком любезным, если можно так сказать, но это редкий недостаток среди монархов. Наконец, я нашла, что он выглядит не очень величественно, так что было легко не оказать ему должного почтения, настолько он заставлял забыть о своем звании. Наконец, надо сказать и о таком ребячестве: я не могла себе представить монарха в рединготе.

Это как в первый приезд императора Александра в Вильну, когда я спросила мать и сестру, видели ли они его в короне на голове и со скипетром в руке; на их ответ я сказала: «Это не то!»

В 1812 году императору Александру было тридцать два года; у него было очаровательное лицо, открытое, улыбчивое, умное; главной чертой его были мягкость и доброта. Во взгляде его сквозила необычайно тонкая улыбка, но светлые волосы поредели, талия расплылась, особенно в этом злосчастном рединготе! Он уже не был греческим Амуром, как называли его французские эмигранты, находившиеся в Санкт-Петербурге во время свадьбы великого князя с красавицей Луизой Баденской.

Господа Шузель-Гуфье, отец и сын, иногда встречали августейшего жениха, очаровательного подростка (ему было всего 16 лет), в парке Царского Села. Красивый, стройный, созданный для того, чтобы с него писали портреты, великий князь Александр останавливался на минуту побеседовать с ними, а после, полным грации и юношеской откровенности жестом, показывал им на дворец, в который каждое утро ходил к своей невесте, голубоглазой германской Психее, с роскошными волосами и талией Ундины, которой он был сильно увлечен и которая от всего сердца отвечала ему тем же.

Я слышала, будто император Александр[11] похож на своего августейшего дядю. Ничего подобного. В императоре нет ни радостной нежной красоты его дяди, ни суровой римской красоты Николая. Он совершенно особенный типаж, красивый государь, которому в его сорок лет не дашь и тридцати и чья чарующая улыбка из-под темных усов открывает прекрасные зубы и оживляет лицо. Мне говорили, что стройность его ног могла бы вызвать зависть прима-балерины парижской Оперы.

На свадебном балу молодой граф де Шуазель имел честь танцевать первый контрданс с великой княгиней Елизаветой, а великий князь обратился к нему с вопросами, полными интереса к его путешествиям в Грецию и Египет, менее распространенным в ту пору, чем в наши дни.