Читать книгу Ты пожалеешь, что забыл меня - Группа авторов - Страница 3

Ещё не начался рабочий день, когда телефон завибрировал, ударившись о стеклянную столешницу, когда я пыталась допить горький, уже ледяной кофе. Марк.

– Вальтер…

Его голос был глухим, хриплым, словно пробивался сквозь плотный слой ваты или одеяла. Я сразу поняла – ему действительно плохо. Не «плохо для отчёта», а физически, по-настоящему.

Я смотрела в монитор, где строки таблицы расплывались от усталости, но держала лицо неподвижным.

– У меня температура под сорок, – продолжил он после короткой паузы, будто собираясь с силами. – Голова вообще не соображает.

Он кашлянул, сухо, раздражённо. Не как человек, которому сочувствуют, а как тот, кто злится на собственное тело за сбой.

– По «Новому мосту»… – он замолчал на секунду, подбирая слова. – Документы к вечеру должны быть у Фостера.

Вот оно.

Я почувствовала, как внутри что-то холодно щёлкнуло, словно сработал переключатель. Не страх – концентрация. Слишком знакомое ощущение: когда понимаешь, что назад дороги нет.

– Я тебе ещё письмом напишу, – добавил он уже тише, почти буднично. – Что где лежит. Основные точки.

Он не сказал «пожалуйста». Не сказал «выручишь». Это не было просьбой. Он просто взял раскалённый уголёк и положил мне в ладонь.

Я всё ещё смотрела в экран. Медленно выдохнула через нос. Почувствовала, как напряглись плечи, как ладони сами собой сжались под столом.

– Поняла, – сказала я.

Голос прозвучал ровно. Слишком ровно для человека, на которого только что повесили чужую ответственность под дедлайн и с чужими последствиями.

– Там… – начал он и снова замолчал. – Фостер будет смотреть внимательно.

– Я знаю, – ответила я.

Он помолчал дольше необходимого, словно желая что-то добавить. На мгновение между нами возникло странное, неловкое понимание: он осознавал, что делает. И всё равно делал.

– Тогда всё, – сказал он глухо. – Спасибо.

И положил трубку, не дожидаясь ответа.

Несколько секунд я просто сидела, не двигаясь. Потом медленно выпрямилась, положила руки на клавиатуру.

Горящий уголь уже обжигал ладони.

Но я не собиралась его ронять.

День сжимался в минуты. К семи вечера open-space вымер, оставив после себя странную, густую тишину, наполненную призраками недоделанной работы. Я собрала бумаги в папку, чувствуя, как кончики пальцев мелко дрожат от усталости.

Его ассистентки снова не было. Повезло ей.

Дверь оказалась открыта: он стоял у края стола лицом к огромному тёмному окну, за которым суетился целый город. Рубашка помялась на спине, галстук валялся на стуле. Он выглядел не просто уставшим – измотанным. Но когда поднял взгляд и увидел мое отражение в стекле, усталость мгновенно растворилась, уступив место холодному взгляду руководителя крупной компании.

– Где Марк? – спросил он, пропуская приветствия, как будто не имел привычки тратить слова зря.

– Заболел, – сказала я и положила папку на край стола, аккуратно, почти демонстративно. – Температура. Он передал мне материалы. Я сделала всё, что смогла.

Фостер медленно поднял взгляд. Не на меня – на папку. Как на источник потенциальной ошибки. Сел, отодвинув кресло ровно настолько, чтобы не заскрипело, открыл обложку.

Я осталась стоять.

Он листал быстро. Слишком быстро для человека, который действительно читает. Это был просмотр на опасности: цифры, подписи, логика. Его взгляд зацепился за последние страницы, где начинались выводы и стратегия. Я заметила это по тому, как он задержал палец на краю листа.

– Это что, – произнёс он наконец тихо, с той самой опасной мягкостью, – шутка?

Я не сразу ответила. В горле пересохло, но я заставила себя не сглатывать.

– Это рабочий вариант, – сказала я. – Без авантюр. С минимальными рисками.

Он усмехнулся. Коротко. Без радости.

– «Без авантюр» – это вы сейчас серьёзно? – он поднял глаза, и в них мелькнуло раздражение, которое он явно пытался держать под контролем. – Вы вообще понимаете, о каком проекте идёт речь?

– Понимаю, – ответила я спокойно. – Именно поэтому не стала играть в героизм.

Он уже собирался сказать что-то ещё – я видела это по тому, как он чуть подался вперёд, – но в этот момент на столе завибрировал телефон.

Фостер вздрогнул. Реально вздрогнул, словно его ударили током.

Он бросил на экран короткий взгляд и отвернулся.

– Да? – сказал резко, отходя к окну.

Я осталась стоять у стола, внезапно став лишней. Через пару секунд стало ясно: звонок не рабочий.

– Я сказал, всё под контролем, – его голос стал низким, почти глухим. – Нет. Я не собираюсь это обсуждать. И тем более – возвращаться к прошлому.

Он замолчал, слушая. Я видела, как напряглась его челюсть.

– Я больше не повторю своих ошибок, – продолжил он тише, но от этого только жёстче. – Хватит.

Он сжал телефон так, что костяшки побелели. Потом резко развернулся и бросил его на стол. Без «до свидания». Без финальной точки.

В кабинете повисла тяжёлая тишина.

Фостер снова сел, взял папку. Теперь он листал медленно, методично, как хирург перед разрезом. Весь гнев, казалось, остался там – в том разговоре. Здесь осталась только холодная, беспощадная рациональность.

– Переделать, – сказал он, не поднимая глаз. – К утру.

Я моргнула.

– К утру… – переспросила тихо, скорее чтобы выиграть секунду.

– Именно, – отрезал он. – Мне нужен вариант, который не будет выглядеть как страх под видом стратегии.

Я сжала пальцы, но голос остался ровным.

– К утру невозможно. Даже физически. – Я сделала паузу. – Дайте время до завтрашнего вечера.

Он встал так резко, что кресло всё-таки скрипнуло. Накинул пиджак, застёгивая его на ходу. Прошёл мимо меня – слишком близко. Я почувствовала запах: усталость, дорогая кожа, горечь, как от дыма или старого кофе.

Он замер у двери. Не обернулся.

Я видела, как под тканью рубашки напряглись мышцы спины.

Прошла секунда. Потом ещё одна.

– Завтра вечером, – коротко сказал он наконец.

И вышел.

Дверь закрылась почти бесшумно.

Я осталась одна в его кабинете, почти физически ощущая гул его гнева и отзвуки чужого скандала.

– Сволочь, – прошептала я в пустоту равнодушно, собрала документы в папку и вышла следом.

Софи будет счастлива, узнав о моей наглости. А мне самой было смертельно интересно – успею ли я.

***

Рабочий день раскручивался слишком быстро, увлекая меня в водоворот цифр, писем и невыполнимых дедлайнов. Таблицы жили собственной, капризной жизнью, саботируя формулы, будто испытывали меня на прочность. Время ускользало сквозь пальцы, утекало, как вода, а нужная мысль – та самая, что только что мелькнула где-то на периферии сознания, – растворялась, как дым от спички, развеянный сквозняком. Я ощущала себя белкой в колесе, которая давно уже не помнит, ради чего бежит, но знает одно: стоит остановиться – и инерция бросит тебя в пропасть.

Тревога не отпускала. Она обволакивала меня тихо, как ранний утренний туман, который сначала едва виден, но через минуту уже затягивает всё. Это была не паника. Скорее, холодное, ясное осознание, что я не успеваю, что нужно быть быстрее, точнее, лучше, идеальнее – иначе система выбросит меня наружу. Я впивалась взглядом в монитор, будто могла силой мысли заставить таблицу наконец подчиниться.

– Выглядишь так, будто прошла через все круги ада, – раздался рядом лёгкий, насмешливый голос, как спасательный круг, брошенный в момент, когда я сама ещё не поняла, что тонy.

У моего стола стояла Софи, балансируя с двумя бумажными стаканами. От них тянулся аромат свежего, настоящего кофе – настолько яркий, что я почувствовала, как организм моментально попытался воскреснуть.

– Держи. Марк по телефону стонал, как раненый тюлень, – сообщила она вполголоса, будто передавала государственную тайну. – «Всё рухнет!». Я сказала ему расслабиться и не мешать людям работать.

Софи отхлебнула ещё кофе, скучающим взглядом окинула кабинет и добавила:

– Не волнуйся. У нас тут всё рушится строго по расписанию – каждый понедельник и каждую первую пятницу месяца. Корпоративная традиция, можешь отметить в календаре.

Я попыталась улыбнуться, но вышло скорее болезненно. Софи скользнула взглядом по моему экрану, усыпанному хаосом формул, и тихо присвистнула.

– Ого, – протянула она. – Фостер, значит.

– Угу, – коротко ответила я.

– К утру просил? – спросила она так спокойно, будто речь шла о погоде.

Я на секунду замялась, потом кивнула.

– К утру. Но я сказала, что будет готово к вечеру.

Софи хмыкнула.

– Классика. Значит, либо ты не спишь, либо он делает вид, что верит в чудеса. – Она наклонилась ближе. – Слушай, а он в курсе, что ты сейчас на этом проекте одна?

Я подняла на неё недоумённый взгляд. Софи усмехнулась, медленно, с удовольствием.

– Он терпеть не может, когда новенькие лезет в его проект. А тут ты – и Марка нет.

Я почувствовала, как внутри что-то неприятно сжалось.

– Я просто делаю свою работу, – сказала я ровно.

– Конечно, – кивнула Софи, не споря. – Просто Фостер так не думает. Для него ты либо ресурс, либо угроза. А если Марк тебя подставит – вот как сейчас…

Я отвела взгляд обратно к экрану.

– Марк заболел, – сказала я.

– Это ты так думаешь, – мягко ответила Софи. – А Фостер, может, иначе. Не доверяет.

Я сжала стаканчик в руках.

– Он никому не доверяет, – отрезала я.

– Это точно, – согласилась Софи.

Повисла короткая пауза. Где-то вдалеке хлопнула дверь, кто-то рассмеялся, офис жил своей обычной жизнью, будто у меня не тикали секунды.

– Помочь? – вдруг спросила Софи без тени превосходства или скрытого упрёка. – Я делала что-то подобное… на прошлом проекте. Там Фостер тоже сначала орал… Но потом согласовали без проблем. И формулы остались.

– Пока нет, – выдохнула я. – Просто… время поджимает.

– Добро пожаловать в мой мир, – хохотнула Софи, делая глоток кофе. – У всех так. Кто говорит иначе – либо врёт, либо пьёт настолько крепкий кофе, что у него уже галлюцинации. Как у меня.

Она ушла, оставив после себя не только стаканчик кофе, но и ощущение возможности союзничества, которое здесь было драгоценнее золота.

Но даже с этой поддержкой день не спешил становиться легче. Каждая исправленная ошибка порождала две новые, словно таблица не желала сдаваться без боя. Затылок немел от напряжения, пальцы превратились в деревянные палочки от бесконечного щёлканья по клавишам. А где-то глубоко внутри тикали те самые часы, что завёл Фостер – равнодушные, бездушные, неумолимые.

В столовой я механически загружала в себя салат, словно это был не обед, а пит-стоп на Формуле-1. Салат исчезал сам по себе, я даже не чувствовала вкуса. Взгляд был прикован к ноутбуку, который я так и не закрыла, – будто стоило отвести глаза, и всё рассыплется окончательно. Я пролистывала таблицы, проверяла формулы, возвращалась на шаг назад, снова вперёд. В голове щёлкало, как у перегруженного счётчика.

Напротив меня бесшумно опустился поднос. Я не сразу подняла глаза. Лука, как обычно спокойный до тошноты, кивнул на мой экран.

– Ты так на него смотришь, будто он тебя лично оскорбил, – заметил он своим тихим, немного хрипловатым голосом. – Давай вечером сверим данные. У меня свой отчёт, но к семи освобожусь.

Я подняла глаза. В его взгляде не было ни жалости, ни назидательности. Только деловое, искреннее предложение – последняя соломинка.

– Ты серьёзно? – спросила я.

– Абсолютно, – кивнул он. – Если, конечно, тебе это нужно.

Я уже собиралась ответить, когда сбоку раздался знакомый, чуть насмешливый голос:

– О, великий спасатель! – пропела Софи, появившись, как обычно, из ниоткуда и ставя поднос рядом. – Лука, ты – святая простота в этом корпоративном аду. Готов героически спасать всех и бесплатно.

Мне уже начинало казаться, что он неравнодушна к Луке – не оставляла нас двоих ни на секунду.

– Только если героиня не против, – спокойно ответил Лука, позволяя мне принять решение самой.

Софи приподняла брови и посмотрела уже на меня.

– Учти, Амели, – сказала она, жуя салат, – за такую роскошь, как помощь без условий, обычно расплачиваются кое-чем страшнее, чем дедлайны.

Они оба смотрели на меня – без давления, без ожидания, без попытки показать, что знают лучше. Просто признавая моё право выбирать и моё право бороться.

В горле поднялся неожиданный, тёплый ком. Я не привыкла к помощи, которая даётся не как услуга, не как долг, не как манипуляция, а просто потому, что кто-то рядом решил, что так правильно. За все годы борьбы за пресловутую карьеру я отучила себя ждать поддержки. А тут она пришла сама – тихо, без фанфар, как будто так и должно быть.

– Спасибо, – сказала я наконец, закрывая ноутбук. Руки на секунду задержались на крышке. – Правда. Я просто… очень хочу успеть.

– А с первого раза никто не успевает, – заключила Софи, ковыряя салат быстрым, уверенным движением. – Закон джунглей: сначала ты выживаешь. Потом – начинаешь делать хорошо.

Лука лишь коротко кивнул – и в этом кивке было больше принятия и поддержки, чем в десятках мотивационных лекций.

– Тогда вечером, – сказал он.

– Договорились, – ответила я и закрыла ноутбук, собираясь нормально поесть.

Внутри что-то тихо перещёлкнуло. Да, я устала. Да, я тревожусь. Да, я могу провалиться.

Но провал вдруг перестал казаться концом света. Он стал естественной частью пути – длинного, тяжёлого, но моего. И на этом пути я неожиданно оказалась не одна.

И теперь я хотела успеть не потому что он приказал, и не только ради того, чтобы остаться, а потому что за моей спиной стояли двое, готовые подхватить, если я оступлюсь. Но отступать перед Фостером, имея таких союзников, было уже как-то… несолидно.

***

После восьми вечера офис погрузился в состояние анабиоза – в ту особую, вязкую тишину, которая окутывает пространство после того, как последний человек нажимает кнопку лифта. Воздух загустел, став глухим и плотным, нарушаемым лишь ровным, почти сердечным гулом системы жизнеобеспечения.

В его кабинете горел свет.

Я остановилась перед дверью, чувствуя, как пульс мерцает в ладонях, снова влажными от напряжения. Сколько раз я уже стояла вот так перед этой дверью? Пора бы привыкнуть!

Я постучала, услышала дежурное «Войдите».

Он поднял глаза, когда я положила папку на стол, и сделал попытку улыбнуться. Получилось что-то усталое, автоматическое – гримаса вежливости, которая соскользнула с его лица быстрее, чем я успела её поймать. Потом взял документы почти механическим движением и кинул: «Присаживайтесь».

Я опустилась в кресло напротив, сжимая блокнот так сильно, что тиснение на обложке отпечаталось на коже.

Он листал неторопливо – методично, с той безжалостной внимательностью, которая делает каждую секунду размером с бесконечность. Я ловила едва слышный шелест страниц, машинально выводила в блокноте резкие, угловатые линии, даже не задумываясь, что из этого выйдет, и оглядывалась вокруг, стараясь узнать чуть больше о владельце этого кабинета или о его дизайнере.

Мой взгляд привлекла картина. Она висела в дальнем углу, полускрытая тенью от шкафа, словно он пытался спрятать её от посторонних глаз. Холст был взрывным, хаотичным: чёрные, синие, багровые мазки будто не рисовали, а били кистью по поверхности. И сквозь этот хаос бежала тонкая, почти незаметная золотая линия. Она не сияла, она упорно пробивалась, как луч света через трещину в скале.

– Красивая, – сказала я, прежде чем успела подумать.

Слово сорвалось само, тихо, без расчёта.

Фостер замер. Он как раз листал документы и остановился на полудвижении, будто его окликнули по имени в пустом зале. Поднял голову и посмотрел на меня внимательно, настороженно.

– Что? – коротко спросил он.

– Картина, – я кивнула в сторону угла. – Она… цепляет. Кто её написал?

Он пару секунд молчал. Потом откинулся в кресле и вдруг усмехнулся – не своей обычной холодной усмешкой, а как-то неловко, почти не к месту.

– Я, – сказал он. – Давно.

В голосе не было гордости. Скорее осторожность, как будто он сам не был уверен, стоит ли это признавать.

Я повернулась к нему полностью.

– Вы?

– Да, – подтвердил он и добавил, чуть резче: – В этом есть что-то странное?

– Нет, – ответила я сразу. – Наоборот.

Я встала и подошла ближе к картине. Золотая линия вблизи выглядела ещё тоньше, почти случайной. Но именно она удерживала всё остальное, не давала холсту рассыпаться.

– Здесь очень много злости, – сказала я, не оборачиваясь. – И очень много контроля. Но эта линия… она про другое.

Он встал тоже. Я почувствовала это по движению воздуха за спиной.

– Про что? – спросил он.

– Про попытку выбраться, – ответила я после паузы. – Про кого-то, кто не сдался. Кто всё ещё ищет выход, даже если уже не верит, что он есть.

За спиной стало тихо. Слишком тихо.

– Это не то, что обычно видят, – сказал он наконец. – Обычно говорят про агрессию. Про хаос. Про «интересную фактуру».

Я обернулась. Он стоял недалеко, засунув руки в карманы, и смотрел на картину так, будто видел её впервые.

– Обычно смотрят, – сказала я. – Но не всматриваются.

Он медленно перевёл взгляд на меня. В нём не было ни насмешки, ни флирта, ни желания поставить меня на место. Было что-то другое – уязвимое и опасное одновременно.

– Вы первая, кто это понял, – произнёс он тихо.

Я почувствовала странное смущение, будто залезла туда, куда меня не приглашали.

– Простите, если я… – начала я.

– Нет, – перебил он. – Не извиняйтесь.

Мне захотелось дотронуться – до картины, до него, до того, что так болезненно знакомо. Но вместо этого я только вернулась в кресло напротив и улыбнулась.

Какое-то время мы молчали, слушая шелест бумаг.

Он перевернул последнюю страницу.

– Пойдет, – сказал он, и впервые в его голосе появилась нечто похожее на уважение. – Марк в вас не ошибся.

Что-то внутри меня, зажатое с первых дней работы, вдруг разжалось. Облегчение накрыло волной – тёплой и немного нереальной.

Он посмотрел на часы, затем задержал взгляд на мне – долгий, пристальный.

– Поздно. Вас подвезти? – спросил он.

– Я могу сама…

– Нет, – перебил он спокойно, уже надевая пиджак. – Идёмте.

Я поднялась. Ноги чуть подкашивались, но спина была прямой, а дыхание ровным. Мы шагали по темному, застывшему офису, и наши шаги звучали удивительно синхронно.

Впервые за этот бесконечно тяжёлый день я не чувствовала себя побеждённой.

Я чувствовала себя равной.

***

Дождь начался ровно в тот миг, когда мы переступили порог «Кристалла», будто всё это время терпел и ждал нашего появления. Крупные, тяжёлые капли забарабанили по крыше его чёрного седана, превращая пространство вокруг в гулкий, почти ритуальный шум. Воздух наполнился запахом озона, мокрой земли и остывающего от дневной нежданной в разгар осени жары города – смесь, от которой хотелось дышать глубже.

Он молча завёл двигатель, щелчок моего ремня безопасности разрезал плотную тишину салона неожиданно громко. Внутри было тепло, немного душно – почти интимно. Стёкла стремительно запотели, отделив нас от всего внешнего мира. Мягкое освещение приборной панели скользило по его рукам и лицу, подчёркивая жёсткую линию челюсти. Он выглядел не просто уставшим – исчерпанным, как человек, который весь день стоял на внутренней границе, охраняемой только силой воли.

Машина плавно тронулась, и город растаял за окнами размытыми, дрожащими мазками света. Красные, жёлтые, белые нити огней растягивались в акварельные следы, как будто кто-то провёл мокрой кистью по ещё не высохшей ночи. Снаружи мир превратился в иллюстрацию – а мы оказались внутри тишины, густой, почти материальной.

Молчание между нами было другим – не пустым, не отчуждённым, а слишком наполненным, чтобы его нарушать. Моё – вязкое от усталости. Его – натянутое, как тетива. Дворники мерно смахивали дождь с лобового стекла. Город за окном расплывался огнями, превращаясь в фон, не требующий внимания.

– Ты чёртова упрямица, – сказал он наконец, внезапно переходя на «ты». Голос звучал низко, ровно, без эмоций, как сухая фиксация факта, который он отметил где-то внутри себя.

Эти слова прозвучали не как оценка, а как признание. Мне показалось, что он говорил это не столько мне, сколько своему собственному представлению обо мне.

Я повернула голову. Свет светофора на секунду залил его профиль оранжево-красным, и в этом резком освещении он вдруг перестал выглядеть холодным и жёстким. Просто уставшим. Слишком ответственным. Слишком привыкшим всё держать под контролем.

– А вы – профессиональный мудак, – ответила я так же ровно, почти буднично, как будто мы обсуждали погоду.

Сказала и тут же пожалела. Внутри что-то содрогнулось. «Что ты творишь?!».

Все это бесконечная работа, бесконечная усталость и бесконечный дождь…

Он коротко, почти беззвучно хмыкнул, не отрывая взгляда от дороги.

– Привычка, – бросил он. – Профессиональная деформация.

– Сочувствую, – улыбнулась я, расслабляясь. – Должно быть это тяжело.

– Зато эффективно, – отозвался он. – В отличие от упрямства.

– Упрямство – это когда человек идёт против всех, – парировала я. – А я хочу работать в команде.

Он на секунду сжал руль сильнее. Машина мягко вошла в поворот.

– В моей системе координат, – произнёс он медленно, – люди либо выдерживают давление, либо нет. Всё остальное – лирика.

– А в моей, – ответила я, – люди либо думают, либо подчиняются. И это не одно и то же.

Он усмехнулся – уголком губ, почти незаметно.

– Ты опасная, Вальтер.

– Это комплимент? – уточнила я.

– Предупреждение.

– Тогда вы тоже, – сказала я. – Опасный. Просто привыкли, что вас боятся, а не спорят.

Он бросил на меня быстрый взгляд – оценивающий, цепкий. Я вспомнила про своё заявление у него в верхнем ящике стола и прикусила нижнюю губу, чтобы хоть так заставить себя заткнуться.

– Ты права. Большинство предпочитает молчать. – протянул Адриан.

– Большинство хочет выжить, – пожала я плечами. – Я хочу работать. Нормально.

– В этой компании это почти одно и то же, – сухо заметил он.

Мы снова замолчали. Дождь усилился, барабаня по крыше. Я чувствовала, как усталость постепенно отпускает, уступая место странной ясности. Сейчас здесь в этом дожде с ним было… напряжённо. Но честно. Без привычной офисной фальши.

– Почему вы вообще согласились взять меня на проект? Я же… неразумный риск? Так, кажется? – спросила я вдруг, не глядя на него.

Машина остановилась на светофоре. Лицо Адриана окрасилось в красный.

– Потому что Марк редко ошибается, – сказал он. – И потому что ты не пыталась мне понравиться.

– Я пыталась выжить, – усмехнулась я.

– Вот именно, – сказал он и снова посмотрел на меня. – Это разные стратегии.

Светофор переключился. Он тронулся.

– И что теперь? – спросила я тише. – Я всё ещё «неоправданный риск»?

Он медленно выдохнул.

– Теперь ты – неизвестная переменная, – ответил он. – А я не люблю переменные.

– Зато они делают систему живой, – сказала я.

Он снова усмехнулся, уже открыто.

– Ты это ещё докажешь.

Дорога исчезала под колесами, лужи разлетались каплями по тротуарам и зазевавшимся прохожим. Я почти уснула и снова увидела то наше лето.

Пахнущий смолой воздух. Скошенная трава, сладкая до тошноты. Пыльная дорога к озеру, уходящая в дрожащий горизонт. Он с другими мальчишками постарше – впереди, на велосипеде с облезлой красной рамой. Поворачивает голову, щурясь от солнца:

Его смех звонкий, хрипловатый. Он растворяется в бесконечном гуле кузнечиков, будто вся природа подыгрывает этому детскому крику.

– Не отставай, Мелкая!

Машина резко затормозила, пропуская отчаянных пешеходов, решившихся на безумную прогулку под дождем. Реальность врезалась в меня, будто ледяная вода окатила с головой. Остался только шум дождя и ровное урчание мотора.

Его пальцы чуть сильнее сжали руль, мускул на щеке дрогнул. Он хотел что-то сказать – и передумал.

– Приехали, – произнёс он глухо, когда машина остановилась у моего дома.

– Спасибо, что подвезли, – сказала я и потянулась к ручке двери.

– Амели, – окликнул он.

Я обернулась.

– Не путай уважение со слабостью, – сказал он спокойно. – Со мной просто не будет.

– А я не стану удобнее, – ответила я.

Он кивнул. Как человек, который услышал именно то, что ожидал.

Я неловко повернулась, поправляя сумку на плече, чтобы выйти из машины, и оказалась чуть ближе к нему, чем позволяли правила приличия. Ближе, чем позволяет здравый смысл. Настолько близко, что различила тонкие морщинки у глаз, тень от ресниц на щеке, едва уловимый запах его дыхания с примесью кофе.

Этот момент был опаснее любого конфликта.

Он замер, нахмурился, чуть отстранился. Я увидела, как нервно дернулся кадык.

– Спокойной ночи, мисс Вальтер, – произнёс он еле слышно. Шёпотом, который почему-то прозвучал громче крика.

Я что-то пролепетала в ответ, распахнула дверь, и холодный ливень обрушился на меня, смывая влажный воздух салона, его взгляд, эхо прошлого. Захлопнув дверь, я побежала к подъезду, чувствуя, как по лицу текут почему-то солёные капли.

Он уехал не сразу. Я чувствовала его взгляд на своей спине, но не обернулась. Обернуться означало открыть дверь тому, к чему я точно не была готова. Или – впустить катастрофу, от которой уже не уйти.

Забежав в пропахший свежей краской подъезд, я прислонилась к стене.

– Это катастрофа. – пробормотала кому-то невидимому рядом.

Самая сладкая и неизбежная катастрофа из всех возможных.