Читать книгу Искра вечного пламени - Группа авторов - Страница 11

– Не хочешь поделиться?

Голос Генри рывком вернул меня к настоящему, к гипнотизирующему стуку копыт по Кольцевой дороге, круговому тракту, соединяющему девять королевств Эмариона. Из города мы выехали несколько часов назад, и с тех пор я сказала не более пяти слов.

– Чем поделиться?

– Тем, из-за чего ты выглядишь так, будто готова убить первого встречного.

Генри не ошибался.

Моя злость тихо тлела неделями, даже месяцами, но после вчерашних событий, особенно после откровений Моры, тревога поселилась в таких глубинах моей души, что я стала гадать, не навсегда ли это.

– Все хорошо. – Я очень постаралась, чтобы мои слова прозвучали мило, но и сама себе не поверила.

– Коришь себя за то, что бросила Центр?

– Нет.

Тут я не солгала. Увидев, как взбудоражили меня новости о маминой договоренности, Мора предложила мне взять парочку выходных.

– Дело в Теллере?

– Нет.

И тут я не лгала. Принцесса Лилиан была так признательна мне за помощь, что поцеловала Теллера в щеку и пригласила посетить дворец в любое время.

Братишка буквально светился от счастья, и я, при всей тревоге за их развивающиеся отношения, не могла не порадоваться.

Повисла долгая пауза, нарушаемая лишь цоканьем копыт по гравию.

– Тогда в твоей матери? – спросил Генри тише и вкрадчивее.

Я хотела возразить, но слова не шли с языка.

– Дием, мы с тобой дружим с тех пор, как научились ходить. Ты же знаешь, что можешь мне все рассказать, да?

– Конечно.

Вот тут – тут я солгала.

Генри ненавидел Потомков больше всего на свете не без причины.

Когда он был младенцем, его мать подхватила редкую болезнь, излечимую лишь травой, произрастающей в Монтиосе. Смертных не допускают в то уединенное горное королевство, но отец Генри попросил разрешения посетить его. Он даже рискнул должностью королевского курьера, умоляя короля о дипломатической помощи.

В просьбе ему отказали безо всяких объяснений, что обрекло мать Генри на смерть, которой могло бы и не быть. А в душе Генри навсегда отпечаталась ненависть к Потомкам.

Как я могла сказать Генри, что Орели, которая была ему второй матерью, продала этим чудовищам свою жизнь?

Как я могла сказать Генри, что моя мать, вероятно, исчезла по воле короля? Или что, возможно, принц Лютер убил ее, чтобы сохранить свою тайну? Или, по еще одной версии, что она сбежала, чтобы не выполнять договоренность, вынудив меня занять ее место?

Я даже не знала, который из вариантов устроил бы меня саму.

– Ди, твоя мать вернется домой.

– Да, знаю. – Я растянула губы в улыбке, благодарной, но не искренней.

А если мама таки вернется домой, что тогда? Станет пожизненной рабой короля? Будет казнена за нарушение договоренности? Если мама жива, ей лучше никогда не возвращаться в Люмнос.

Нет, это я сказать Генри точно не могла.

Генри подвел своего коня к моему, потянулся ко мне и взял за руку.

– Не могу объяснить, но я… я просто знаю. Знаю, что твоя мать жива и что она вернется. Я молился Старым Богам, и они велели мне верить.

Упоминание запрещенных Старых Богов заставило меня нервно оглянуться через плечо.

– Осторожнее, Генри, если кто-нибудь подслушает, как ты…

– Неужели?! – Он криво усмехнулся. – И это говорит девушка, нарушившая все законы Люмноса?

– Не все. – На лице у меня наконец появилась самодовольная улыбка. – Только забавные.

– Оскорбление оккупантов тебя не забавляет?

– Не настолько, чтобы идти на казнь. Оно того не стоит. И говори тише, ладно?

– Помнится, ты считала, что оно того стоит, когда мы улучшали статую Люмнос, которая стоит у рынка.

Вспомнив тот случай, я усмехнулась. В тринадцать мы глухой ночью выбрались на улицу, чтобы освятить статую богини – покровительницы королевства абсурдным способом, на который способны лишь два неадекватных подростка.

– Ну что тут скажешь? – спросила я с манерной медлительностью. – Усы, которые мы ей нарисовали, весьма подчеркнули красоту ее глаз.

Генри запрокинул голову и расхохотался, а мои губы сильнее изогнулись в улыбке. Давненько мы с ним не чувствовали себя такими беззаботными.

– Ты опасная девушка, Беллатор.

– Была опасной девушкой. Сейчас я серьезный взрослый человек, профессионал.

– Нет, ты по-прежнему опасная девушка. Не думай, что я не слышал про шорох, который ты навела вчера во дворце.

Моя улыбка мгновенно погасла. Я отдернула руку и положила ее на луку седла.

– Где ты это слышал?

– Если верить сплетням, а мы знаем, что городские сплетни никогда не врут, – с улыбкой съязвил Генри, – наследная принцесса едва не откинулась, но ты воскресила ее травками и парой повязок.

У меня свело живот.

– Принцесса потеряла немного крови и почувствовала головокружение. Ничего особенного не случилось.

Я снова солгала, но на этот раз по веской причине. У меня ладони зудели от воспоминаний о странном покалывающем свете.

– Неужели? А Потомки, похоже, решили, что дело серьезное.

Я резко повернула голову к Генри:

– Кто так сказал?

– Это просто сплетня. – Генри взглянул на меня с любопытством. – Почему ты была во дворце? Я думал, все связанное с Потомками под запретом.

Я пожевала нижнюю губу, ощущая сильное чувство вины за все, что скрывала от него, единственного человека, от которого у меня никогда не было секретов.

– Наверное, я возьму на себя обязанности, которые мама выполняла во дворце. И пожалуйста, избавь меня от нравоучений: я уже все слышала от Моры.

Возникла долгая пауза: Генри переключил внимание на дорогу и крепко задумался.

– Хорошо, – наконец проговорил он.

Я нахмурилась:

– Ты не считаешь, что это плохая идея?

– Ты надеялась, что я стану тебя отговаривать?

Я не знала, что ответить. Наверное, я и сама не знала ответ.

– Понимаю, почему твоя мать так долго тебя от них прятала, – проговорил Генри. – Потомки опасны. Они заботятся только о себе и уничтожат все, что сочтут угрозой. Вспомни, что они сделали с младенцами-полукровками, – для них даже дети не святое.

Я содрогнулась, вспомнив бессмысленную бойню, учиненную по королевскому указу о размножении.

– Но спрятать тебя не значит защитить навсегда. Чтобы одолеть врага, нужно его сперва узнать, причем близко. И лучше всего сделать это в его собственном доме.

От холодного расчета в голосе Генри по спине у меня побежали ледяные мурашки. Он разговаривал, скорее, как солдат, готовящийся к войне, чем как беззаботный забавный парень, рядом с которым я выросла.

– Ты слишком много общаешься с командиром, – немного нервно поддразнила я.

– Этому меня не твой отец научил. Этому меня научила твоя мать.

Я открыла рот, чтобы узнать больше, но Генри глянул на солнце, садящееся за горизонт, соскочил с коня, и его шаги громко захрустели по тропке. Он взял поводья обоих коней и направился в лес разбивать лагерь на ночь.

* * *

Трудно сказать, как долго я простояла, глядя на языки пламени, скачущие в пылающем костре. Генри ушел за хворостом, оставив меня кипеть в тишине.

Я очень злилась.

Злилась на отца за то, что вел себя так, будто мамино исчезновение – сиюминутная заминка. Злилась на маму за то, что пошла на глупую договоренность.

Злилась на себя за то, что выпустила жизнь из-под контроля, вместо того чтобы упереться рогом и требовать правду, пока у меня еще была такая возможность.

Но больше всего я злилась на гнусного принца-Потомка.

Сделка между королем Ультером и моей матерью, заключению которой он способствовал, была кабальной до невероятного – пожизненная служба в обмен на четыре года обучения Теллера. Так Потомки и действуют: они забирают и забирают, присваивают все ценное, а потом требуют безусловной благодарности от бедных людей, которых обокрали.

Именно так они поступили с Эмарионом. Словно вирус, Потомки поразили некогда процветающее королевство, проникли в наши дома, в наши религии, в наши города и в наши университеты, только чтобы возродиться из пепла Кровавой войны и изгнать смертных из мест, руками смертных построенных.

А что они сделали с моей семьей?!

Чем сильнее я заводилась, тем больше ненавидела Лютера. Я презирала его. Я хотела, чтобы он долго и мучительно страдал.

Своими чувствами я не гордилась. Любой хороший целитель должен думать о том, как облегчить страдания, а не вызывать их.

С другой стороны, я ведь не выбирала путь целительницы. Его для меня проложили… моя мать, обстоятельства и отсутствие других приемлемых вариантов.

Иногда я мечтала отправиться в Мерос, найти работу на корабле в одном из его шумных портов и уплыть на нем в Святое море, чтобы увидеть мир.

А иногда я представляла, как смело отправлюсь в темные проулки Умброса, вкушу все возможные пороки и научусь подчинять себе мужчин всеми возможными способами.

Я даже подумывала поступить на службу в армию Эмариона, чтобы заполучить шанс оставить след в мире за пределами нашей крохотной непримечательной деревушки.

Где же моя благодарность? Я получила навык, чтобы не остаться голодной. Я никогда не буду одинокой, потому что у меня есть семья. А еще мне ничего не угрожает, и врагов у меня нет. Если научусь соблюдать правила, то проживу хорошую, долгую жизнь. Безопасную жизнь.

Так почему же от одной мысли о безопасной жизни мне хочется рвать на себе волосы?

Я настолько растворилась в упаднических мыслях, что приближение Генри услышала лишь за секунду до того, как он обнял меня за талию. Его теплое крепкое тело прижалось к моей спине.

От его прикосновения ярко-оранжевое пламя моей злости потемнело до голодного красного.

– Привет! – шепнул Генри и нежно поцеловал меня в плечо.

– Привет! – Я наклонила голову набок в безмолвном приглашении и сомкнула веки.

Губы Генри медленно двинулись вверх по изгибу моей шеи.

– Выражение твоего лица так и не изменилось.

– Какое еще выражение?

– Говорящее «я хочу кого-нибудь убить». – Большим пальцем Генри скользнул под край моей туники и начал лениво скользить по чувствительной коже живота. – О чем ты сейчас думала?

«О том, чтобы бросить все и начать новую жизнь на другом конце континента».

– О том, что ты говорил чуть раньше, – вместо этого ответила я. – Как же ты выразился – нужно знать своего врага… причем близко?

Генри засмеялся, щекоча мне шею дыханием.

– Я беру свои слова обратно. Я хочу, чтобы по-настоящему близко ты знала только одного человека.

На последнем слове ладонь Генри скользнула мне вверх по ребрам и задела округлость груди, отчего меня пронзила искра желания.

– Могу сделать своим врагом тебя. – Я потянулась, погладила кинжал, висевший у Генри на боку, потом скользнула ладонью вниз по его мускулистому бедру.

– Тогда я без промедления сдаюсь. – Генри за бедра притянул меня к себе, и я почувствовала, какую именно часть тела он намерен сдать.

Я выгнула спину и негромко выдохнула:

– Сдаешься? Какая досада. Мне куда больше по вкусу хорошая схватка.

Я развернулась, схватила его за ворот и притягивала к себе, пока наши губы не встретились. Поцелуй получился горячим и требовательным, в глубокие, страстные выпады наших языков я вложила все свои бурные эмоции.

– Дием, я так долго этого ждал, – прошептал Генри, прижимаясь лбом к моему. – Прошли месяцы с тех пор, как мы вот так касались друг друга.

Началось все прошлой весной – одним теплым вечером мы перебрали эля и решили голышом искупаться в море. При свете луны наши нагие тела нашли друг друга, и так мы отбросили платоническую невинность юности.

Тот раз не стал первым ни для него, ни для меня, но для обоих – впервые что-то значил. Первым разом, когда к страсти добавилась близость с родной душой.

После того как пропала мама и моя жизнь рухнула, я отчаянно нуждалась просто в друге. Генри, не жалуясь, принял эту роль, готовый стать кем угодно, чтобы помочь в моем горе.

Но следующие месяцы изменили нас обоих. Наша милая наивность исчезла вместе с моей матерью. Мы оба стали жестче и злее, наши души огрубели от жизненных утрат.

Я относилась к Генри с прежней теплотой, только я больше не была беззаботной веселой девчонкой, на которую он запал. А я больше не видела в нем доброго, отзывчивого мальчика, которого когда-то знала.

Поэтому я не очень понимала, кто мы друг другу сейчас.

Я поерзала в объятиях Генри и снова впилась поцелуем ему в губы. Его грубая ладонь скользила по моей спине, играя с поясом. Одинокая женщина, заключенная в плену моей горячей от возбуждения кожи, требовала большего.

Другая рука Генри задела мой локоть, и я вдруг вспомнила то утро в королевском дворце. Тогда я рассудок потеряла от властных прикосновений принца Лютера и его пронзительного взгляда. Каждый раз, закрывая глаза, я видела, как его ледяной взгляд сверлит меня, оценивает, судит.

Потребность выжечь то воспоминание из памяти снедала меня. Я стянула рубашку через голову Генри и нетерпеливо завозилась с кожаными завязками его штанов.

– Снимай! – прорычала я.

– Да, мэм, – ответил Генри, криво усмехнувшись.

Он быстро распустил завязки и скинул брюки, но, прежде чем я успела его коснуться, подхватил меня под ягодицами, прижал к себе и поднял. Я зарылась пальцами в каштановые волосы, а он принес меня к нашим скаткам и вместе со мной опустился на землю. Несколько хриплых вздохов – и Генри, стащив с меня тунику, бросил ее через плечо.

– Противозачаточный тоник! – сипло выпалила я. – Он у меня в сумке.

Генри промычал в ответ что-то неопределенное, его губы скользили по моей обнаженной коже, смакуя согретую огнем плоть.

– Генри!

– Он вправду нам нужен? – пробормотал он мне в шею. – Кто мы такие, чтобы мешать воле Старых Богов?

Моя страсть немного поостыла, и я строго на него глянула:

– Ну если ты так настроен…

Я начала сползать с него, но Генри схватил меня за бедра и посадил обратно.

– Ладно, – буркнул он, потянулся к моей сумке и вытащил пузырек с зеленой жидкостью. Затем залпом проглотил тоник и улыбнулся. – Теперь могу я продолжить растлевать тебя?

Я подняла руки вверх:

– Растлевай.

Генри лег на меня и глубоко поцеловал, хотя в поцелуе было больше нежной ласки, чем жара страсти.

– Как мне этого не хватало, – шептал Генри.

Скользя вниз по моему телу, он прокладывал дорожку легких, как перышко, поцелуев мимо пупка.

Даже в тумане страсти Генри оставался нежным и заботливым. Таким он всегда был со мной – нежным до неприличия.

До меня в любовницы ему попадались тихие, милые девочки. Те, что застенчиво улыбаются, носят ленточки в волосах, никому не говорят ни одного недоброго слова и умудряются ладить со всеми. Я дразнила его из-за этого, но, если честно, втайне завидовала. Не только их отношениям с Генри, но и изысканной красоте, которой мне не хватало.

Я же была из тех, кто скор на расправу и не следит за словами, с острыми шипами и бурным характером. Во мне не нашлось бы и капли изысканного.

Порой я гадала, изменились ли вкусы Генри, или же он увидел меня с новой стороны – как заботливую целительницу, в отсутствие матери взявшую на себя заботу о семье.

Но целительницей я стала не по собственному желанию и не по собственному желанию вжилась в роль матери.

И я не желала быть нежной или изысканной. Я желала гореть.

Я сорвала с себя остатки одежды и развернула Генри, прижав его плечи к скатке. Он выпучил глаза, потом закрыл их со стоном удовольствия, когда я села на него верхом.

Мое имя слетело с губ Генри как ругательство. Он потянулся вверх, чтобы коснуться меня, но я прижала его руки к земле – уязвимая часть меня упивалась контролем. Я запрокинула голову и бросилась в пламя.

И я горела.

И я горела.

Я горела, пока мы двигались в унисон, шепча имена друг друга. Даже среди ночной прохлады наши тела блестели от пота. Я горела, бешено раскачиваясь на Генри в отчаянной попытке прогнать мысли о том, что ожидало меня – или кто ожидал – по возвращении в Люмнос.

Но даже когда мы оба пересекли черту и обмякли в объятиях друг друга, пламя во мне не погасло. Оно разгорелось сильнее, подпитанное неуемной досадой, обжигающей кожу изнутри.

Даже когда Генри обнял меня и его грудь начала мерно подниматься и опускаться, мои мысли ничуть не успокоились. Я смотрела в бездонное ночное небо и горела, горела, горела.

Я горела и гадала, как быстро пламя моей души спалит меня заживо.