Читать книгу Метод фарфора. Цена тишины - Группа авторов - Страница 1

Дождь над Филадельфией шёл третий день – не ливень, не буря, а что-то более зловещее: настойчивое, как молитва, повторяемая впустую. Капли стучали по ржавым жестяным крышам заброшенной фаянсовой мануфактуры «Корона» с ритмом старинных метрономов, будто само здание отсчитывало последние минуты чего-то, что уже умерло, но ещё не легло в землю.

Сильвия Вейн остановилась у входа в подвал, не спеша. Её дыхание – ровное, почти не слышное. Пальцы правой руки непроизвольно сжимали предмет в кармане пальто. Бирюзовая бусина. Она носила её с тех пор, как нашла в левой перчатке сестры, брошенной на мокром асфальте у станции «Грейс-стрит», пятнадцать лет назад – в тот же день, в тот же час, под тот же дождь.

– Доктор Вейн? – голос агента Маркуса Ренна вырвал её из воспоминания. Он стоял у распахнутой двери подвала, держа в руках планшет с тепловизионной картой. – Вы уверены, что хотите войти до того, как мы закончим первичный осмотр? Сцена… нетронутая. Как будто он пригласил вас.

– Он не приглашал меня, – ответила она, не глядя на него. – Он пригласил профайлера. А я – единственная, кто ещё помнит, как пахнет фарфор перед обжигом.

Она двинулась вниз.

Лестница скрипела под ногами, как старые суставы. Воздух становился плотнее с каждой ступенью – влажный, тяжёлый, пропитанный запахами: плесени, глины, гашёной извести… и чего-то ещё. Сладковато-металлического. Но не крови. Скорее – окиси алюминия при нагреве. Запах, знакомый ей с детства: отца, гончара-любителя, возившего их с Линой на ярмарки ремёсел по выходным.

На дне лестницы – дверь. Чугунная, с медной ручкой, потемневшей от времени. На ней – выбито одно слово, почти стёртое: «ГОТОВАЯ ПРОДУКЦИЯ».

Сильвия толкнула её.

Свет упал первым – одинокая лампа на алюминиевой треноге, установленная точно в центре подвала, будто театральный прожектор. Луч выхватывал из темноты её.

Женщина.

Сидела на низком деревянном постаменте – бывшем вращающемся круге для лепки. Поза – лотос. Спина прямая, как у статуи Гуаньинь. Голова чуть склонена вперёд, словно в молитве или покаянии. Руки лежали на коленях, ладони вверх – пустые, кроме одного предмета в правой: маленький чайный горшочек, не больше кулака, без крышки, с тонкой ручкой в виде извивающегося дракона.

Но не поза поразила Сильвию.

А кожа.

Она не была мертвой. Не бледной. Не синюшной.

Она была – белой.

Не как мел. Не как бумага.

Как фарфор.

Безупречно гладкая, с лёгким перламутровым отливом под светом лампы. Никаких пятен разложения, никаких следов посмертного окоченения – только эта… плотность. Такая, будто кожа прошла через печь и вышла преображённой.

– Мы не трогали, – тихо сказал Ренн, подходя ближе, но не нарушая радиуса в три метра вокруг тела. – Ни единого отпечатка. Он ушёл через вент шахту на южной стене. Чисто. Как хирург.

– Он не ушёл, – возразила Сильвия. – Он закончил.

Она опустилась на одно колено, не касаясь пола ладонями – только носками ботинок. Достала лупу с LED-подсветкой. Медленно, сантиметр за сантиметром, прошлась по левой кисти женщины.

Никаких следов связывания. Никаких синяков. Только… глазурь.

Тончайший слой прозрачного покрытия – как на китайской чашке времён императора Цяньлуня – покрывал кожу от запястья до кончиков пальцев. Оно не лежало сверху. Оно вросло в эпидермис. Сильвия знала: для этого требовалось ввести состав – смесь каолина, кварца и щелочного флюса – под кожу за 10–12 часов до смерти. Тело, живое, впитывало его. А потом – огонь.

– Посмотрите на губы, – прошептала она.

Ренн наклонился.

На губах – золотая кайма. Не нарисованная. Не наклеенная. Запечённая. Техника кинрандэ – золото, нанесённое поверх глазури и обожжённое второй раз при 750°C. Это требовало… терпения. Уважения. Почти любви.

– Эмили Рош, – сказал Ренн. – 42 года. Гастроэнтеролог. Никаких врагов. Никаких долгов. Последний раз видели вчера в 19:30 у выхода из клиники. Сумка, ключи, телефон – всё осталось в машине на парковке. Никаких следов борьбы.

– Он не брал её, – Сильвия встала, не отводя взгляда от лица. – Она пошла с ним. Добровольно. Он ей что-то сказал. Что-то, что заставило её поверить: только он может дать ей то, что она искала пятнадцать лет.

– Что это?

– Правду.

Она подошла к постаменту. Осторожно, в нитриловых перчатках, взяла чайный горшочек. Вес – 180 граммов. Обжиг – третий, высокотемпературный. На дне – лёгкая вогнутость: ямка для чая. Внутри – скрученный листок. Не бумага. Рисовая бумага, толщиной с паутину.

Разворачивала как бомбу: пальцы не дрожали, движения – точные, отработанные годами.

Разгладила на ладони.

Символы – чёрные, аккуратные, будто выведены кистью из одного волоса:

「焼かれる前に、真実を言え」

– Японский, – произнесла она. – Архаичная форма повелительного наклонения. Не «скажи», а «возгласи», «провозглась».

– Перевод?

– «Скажи правду – до того, как тебя обожгут».

Ренн замолчал. Даже дождь, казалось, на секунду стих.

– Он не просто убивает, Маркус. Он исповедует. Исповедь – не для Бога. Для материала. Для формы. Он хочет, чтобы правда была выжжена в человеке до последней молекулы лжи. Только тогда она становится долговечной. Только тогда – фарфоровой.

В этот момент – щёлк.

Чёткий. Сухой. Неповторимый звук механического затвора.

Leica M3. Только у неё – такой треск, почти как хруст тонкой глазури под ногтем.

Сильвия резко обернулась.

Темнота за их спинами. Глубокая, как колодец.

Там, где стояли ящики с бракованным фаянсом – пусто.

Там, где вела лестница наверх – тень мелькнула? Или это игра света?

– Кто-то был здесь, – прошептала она.

– Невозможно. Мы оцепили периметр. Тепловизор чист.

– Он не был. Он есть.

Она сделала шаг вперёд. В темноту.

Свет лампы не достигал стен – там царила абсолютная тьма.

Сильвия остановилась у края светового круга.

И тогда – почувствовала.

В кармане пальто – бусина.

Тёплая.

Не от её ладони.

От печи.

Она медленно вынула её.

Бирюзовая. Диаметр – 8 мм. Отверстие – идеально круглое, как будто просверлено алмазным наконечником. На поверхности – микроскопическая трещина, расходящаяся звездой. Кадзуари. Намеренный дефект. Знак того, что предмет прошёл огонь и выжил.

– Это… – начал Ренн.

– Это из браслета моей сестры, – перебила она. – Единственная вещь, которую мы нашли. Остальное – испарилось. Как дым в печи.

– Вы думаете… он…?

– Я думаю, – Сильвия положила бусину обратно в карман, закрыла пальцы вокруг неё, – что он только что сделал второй снимок. Первый – тело. Второй – меня.

Потому что я – не следователь на сцене преступления.

Я – следующая серия.

Она подошла к телу Эмили Рош. Опустилась на корточки.

Взгляд – на лицо.

Глаза закрыты. Ресницы покрыты прозрачной глазурью – техника, чтобы «сохранить выражение в момент истины».

Щёки – гладкие.

Но вот – у левого виска. Едва заметно. Волосы приподняты.

Сильвия осторожно отвела прядь.

На коже – татуировка. Не угольная. Не чернильная. Цветная глазурь.

Три символа, выжженные в кожу при 800°C – температуре, когда глина ещё «поминает» форму, но уже не врёт.

「嘘」 – «ложь»

「火」 – «огонь»

「姉」 – «старшая сестра»

Ложь. Огонь. Сестра.

Сильвия замерла. В груди – лёд. В висках – стук, как молот по глиняной форме.

– Ренн, – голос её стал тише дождя. – Свяжитесь с лабораторией. Пусть проверят состав глазури на теле. Особенно – бирюзовую.

– Почему бирюзовая?

– Потому что у моей сестры на браслете были только бирюзовые бусины.

А у этой женщины… – она коснулась пальцем ладони Эмили, – …в складке между большим и указательным пальцем – крошечное пятно бирюзового. Едва заметное. Как будто она держала что-то… пока её обжигали.

Ренн побледнел.

– Вы думаете… она держала бусину?

– Нет, – Сильвия поднялась. Взглянула на вент шахту – чёрную дыру в стене, как рот печи. —

Я думаю, он дал её ей.

Как… последний глоток воды перед казнью.

Она повернулась к выходу.

– Мы ошибались с самого начала, Маркус.

Он не оставляет улики.

Он оставляет сообщения.

И это – первое письмо.

Снаружи, в ночи, вспыхнула молния.

На мгновение подвал осветился ярко-белым – и в этом свете тело Эмили Рош на миг перестало казаться мёртвым.

Оно звенело.

Тихо.

Как фарфоровая чашка, поставленная на камень.

Сильвия Вейн вышла в дождь.

Бусина в кармане всё ещё была тёплой.

А в голове звучал голос, которого она не слышала пятнадцать лет – голос Лины, смеющейся, пока отец кружил гончарный круг:

«Силь, смотри – когда глина поёт под пальцами, это значит, она готова стать чем-то вечным…»

Теперь глина пела.

И Сильвия знала:

Следующая песня – её собственная.