Читать книгу Метод фарфора. Цена тишины - Группа авторов - Страница 2

Утро пришло без солнца. Только серая пелена, нависшая над городом, будто крышка фарфоровой шкатулки, плотно закрытая на глазурь. Сильвия не спала. Вместо кофе – чай sencha, заваренный в керамическом кивине, подаренном отцом. Пар поднимался тонкой струйкой. Она смотрела, как листья расправляются на дне – сначала жёсткие, скрученные, затем мягкие, почти живые.

Как правда, – подумала она. Сперва – сопротивление. Потом – раскрытие.

На столе – три предмета:

– фото Эмили Рош до смерти (улыбается в белом халате, за спиной – плакат «Мир в кишечнике»);

– увеличенный снимок трёх иероглифов на её виске;

– и сама бирюзовая бусина, лежащая на листе чистой бумаги, как улика, готовая к экспертизе.

Она открыла базу ФБР. Ввела: «Гончар», «фарфор», «глазурь», «японский ритуал».

Ноль совпадений.

Затем – «Кадзуари», «кинрандэ», «1280°C».

Тоже пусто.

Он вне баз, – поняла она. Не преступник-серийник. Искусник. А таких не ищут по MO. Их ищут по… эстетике.

И тогда она ввела: «Иероним Кейн».

Не как подозреваемого.

А как автора.

Система мигнула. Один результат.

Архивная запись:

Кейн, Иероним Элиас. PhD, искусствоведение. Специализация: восточноазиатская керамика, X–XIX вв. Преподавал в Университете Пенсильвании, 1997–2011. Автор монографии «Эстетика разрушения как путь к целостности» (2004). Статус: без вести пропавший, 2012.

Рядом – ссылка: Музей декоративного искусства. Архив выставок. Каталог №17, 1998.

Сильвия сняла пальто.

– Ренн, – сказала она в динамик, – отмени все встречи. Мы едем в музей.

– У нас вскрытие в 10.

– Пусть делают без меня. Я ищу не как он убил.

Я ищу почему она согласилась.

Музей пах старой мудростью: воском, пергаментом и лёгкой горечью времени.

Архив находился в подвале – не подвале подвала, как у «Короны», а святилище: стеллажи из тикового дерева, климат-контроль, свет – только тёплый LED, не вредящий бумаге.

Ей открыла дверь доктор Элара Линден – 78 лет, бывший куратор отдела керамики, ныне «хранительница пыли», как она сама себя называла. Волосы – седые, собранные в тугой узел. Глаза – цвета старой бронзы, с зеленоватым отливом.

– Доктор Вейн, – сказала она, не улыбаясь. – Я вас ждала.

– Вы знали, что я приду?

– Я знала, что кто-то придёт. Когда находят… его работу.

Она провела Сильвию в кабинет. На стене – гравюра Утагавы Хиросигэ: «Печи в Сэтцу». На столе – папка из плотной серой бумаги. Надпись: «Кейн. Закрытый фонд. Доступ – только с разрешения Совета».

– Я ушла в отставку в 2015-м, – сказала Линден, открывая папку. – Но кое-что оставила «на всякий случай».

Первый документ – каталог выставки «Керамика как метафора бытия», 1998 год.

Сильвия перевернула страницу.

И увидела его.

Мужчина лет тридцати. Тонкие очки в серебряной оправе. Волосы – тёмные, чуть вьющиеся, аккуратно зачёсаны назад. Руки – длинные, сильные, с видимыми сухожилиями. В левой – чаша кадзуари-ю: треснувшая по диагонали, склеенная золотом, как молния, врезавшаяся в облако.

Подпись:

«Иероним Кейн, PhD. Цитата из лекции: „Разлом – не порок. Это место, где свет входит внутрь. И где правда, наконец, обретает форму“».

– Он был гениален, – тихо сказала Линден. – Не в технике. В понимании. Он видел душу в глине.

– Почему он исчез?

Старушка помолчала. Открыла второй документ – газетную вырезку.

«Трагедия в мастерской: жена искусствоведа найдена мёртвой в домашней печи», The Philadelphia Inquirer, 14 марта 2012.

Под текстом – фото дома. Современный, стекло и бетон. В саду – куполообразная печь для обжига, облицованная медью.

А в углу снимка – фарфоровая статуэтка на подоконнике. Женщина в позе лотоса.

С бирюзовой глазурью на губах.

– Её звали София, – сказала Линден. – Молекулярный биолог. Работала над проектом по редактированию ДНК у эмбрионов. В 2011-м она подала в отставку. Без объяснений.

– Почему?

– Потому что узнала: её коллега подменил данные. Один из эмбрионов – с летальной мутацией – был имплантирован. Ребёнок родился. Умер через 17 дней.

– И она… скрыла это?

– Нет. Она хотела сказать. Но боялась. Институт… гранты… её карьера. Она молчала.

Сильвия почувствовала, как холод поднимается по позвоночнику.

– А официальная версия?

– Угарный газ. Печь неисправна. Сама включила, забыла открыть вентиляцию.

– А неофициально?

Линден подняла на неё глаза.

– Неофициально… в её лёгких нашли следы глазури. Бирюзовой.

И на запястье – ожог в форме круга. От чайного горшочка.

Сильвия открыла рот – и закрыла.

Бирюзовая глазурь. Горшочек. Поза лотоса.

София Кейн – не первая жертва.

Она – первая бирюзовая.

Первая, кто сказал правду.

– Почему вы ничего не сказали?

– А кому? Полиция не верит в «фарфоровые убийства». А я… – Линден взяла со стола лист. – Я ждала, пока появится кто-то, кто услышит звон.

На листе – копия страницы из изъятой монографии Кейна. Глава 7: «Обжиг как акт любви».

«Огонь не карает. Он освобождает.

При 800°C выгорает ложь – она слишком лёгка, чтобы удержаться.

При 1000°C испаряется страх – он, как влага, покидает поры.

Но при 1280°C… приходит покой.

В этой температуре человек, наконец, перестаёт быть глиной.

Он становится тем, кем должен был быть.

И если в этот момент он произносит правду – она запекается в его плоти.

Тогда его тело – не труп.

Это артефакт истины».

– И. Кейн, 2004

Сильвия перечитала последнюю фразу трижды.

Артефакт истины.

Не орудие убийства.

Свидетельство.

– Где оригинал книги?

– Конфискован. Все экземпляры – уничтожены по решению суда.

– Почему?

– Потому что в главе 12 он писал: «Есть люди, чья ложь настолько глубока, что их нельзя обжечь. Их можно только переплавить. И тогда я стану не палачом. Я стану… гончаром».

Сильвия встала. Подошла к окну. За стеклом – сад музея. На скамейке – витрина под открытым небом: «Керамика эпохи Мэйдзи».

И среди ваз – одна, странная.

Не японская.

Европейская.

Белая, с бирюзовыми узорами в виде спирали ДНК.

На табличке: «Аноним. 2010. Подарок от доктора С. К.»

София Кейн.

– Она подарила вам это?

– За год до смерти. Сказала: «Это – то, что мы не смогли вылечить. Но, может, когда-нибудь… кто-то сделает из этого красоту».

– А вы знали, что она работает с Кейном?

– Нет. Но… – Линден замялась. – Через неделю после её смерти ко мне приходил Иероним. Принёс коробку. Внутри – такая же чаша, как на фото. Только без трещин. И записка: «Она сказала правду. Теперь она – целая».

Сильвия резко обернулась.

– Он приходил сюда?

– Да. И спросил: «А вы, доктор Линден… что бы вы сказали, если бы вас спросили о 1998 годе?»

– Что случилось в 1998-м?

– Ничего. По официальным данным.

Но взгляд Линден выдал всё.

Сильвия вернулась к столу. Открыла ноутбук. Запустила семантический поиск по архивам университета: «Кейн» + «стажёры» + «1998».

Десятки имён.

И вдруг —

«Волонтёрский семинар: „Керамика и память“. Куратор – И.К. Участники: 12 студентов. Среди них – Вейн, Лина. (История искусств, 2 курс)»

Сердце замерло.

– Покажите список, – сказала она, голос – будто через слой ваты.

Линден достала из сейфа потрёпанную тетрадь. Перелистнула к странице 42.

Там – список.

И рядом с именем «Вейн, Л.» – пометка карандашом:

«Особый интерес к кадзуари. Задаёт правильные вопросы. – И.К.»

– Она… ходила к нему на семинар?

– Да. Весной 1998-го. Два месяца. Потом – исчезла из списка. Без объяснений.

– Почему?

Старушка глубоко вдохнула.

– Потому что в мае того года в подвале археологического корпуса нашли… обломки.

– Какие обломки?

– Фарфоровой статуэтки. Женщина. В позе лотоса. С бирюзовыми глазами.

Руководил раскопками профессор Хейвер. Его ассистент – студент 4 курса. Его звали… Лукас Морган.

– И?

– Через неделю Лукас исчез. А Лина Вейн… перестала появляться на семинарах.

– Что было на статуэтке?

Линден медленно перевернула лист.

На обратной стороне – фотография фрагмента.

На груди фигурки – три символа, выгравированные до обжига:

「嘘」 – «ложь»

「火」 – «огонь»

「弟」 – «младший брат»

Ложь. Огонь. Брат.

Сильвия похолодела.

Лина видела его тогда.

В 1998-м.

Она знала его задолго до исчезновения.

– Где Хейвер сейчас?

– Умер в 2009-м. Инсульт.

– А его архив?

– В библиотеке университета. Но… – Линден посмотрела на неё. – Там есть ограниченный доступ. Только для исследователей с допуском.

– У меня есть допуск ФБР.

– Не поможет. Архив Хейвера – личный. Завещан дочери.

– Как её зовут?

– Клара. Клара Хейвер. Она… работает в отделе реставрации этого музея.

В этот момент дверь кабинета открылась.

На пороге стояла женщина лет сорока. Тёмные волосы собраны в пучок. На запястье – браслет.

Из бирюзовых фарфоровых бусин.

– Мама, – сказала она, – вы снова рассказываете о нём?

Линден побледнела.

– Клара… это доктор Вейн.

Клара вошла. Не протянула руку. Взгляд – острый, как надрез на глине перед обжигом.

– Я видела новость. Эмили Рош.

– Вы знали её?

– Нет. Но я узнала метод. – Она подошла к витрине, к чаше с ДНК. – Он вернулся.

– Почему вы носите бирюзовые бусины?

Клара сняла браслет. Положила на стол перед Сильвией.

– Потому что моя мать дала их мне. В день похорон Софии. Сказала: «Если он вернётся – это будет твой билет внутрь».

– Зачем вам внутрь?

– Потому что я знаю, кого он ищет следующим.

Она взяла одну бусину. Повертела между пальцами.

– В 2010-м Лина Вейн приходила к моему отцу. Тайно. Принесла фотоплёнку. Попросила спрятать. Сказала: «Если со мной что-то случится – отдайте это Сильвии. Когда она будет готова услышать правду».

– Где плёнка?

Клара улыбнулась. Горько.

– Внутри одной из этих бусин.

Но не в моей.

Она посмотрела на Сильвию. Прямо.

– В вашей.

Сильвия медленно вынула бусину из кармана.

Положила рядом с браслетом Клары.

Они были одинаковы.

До микрона.

До трещины на поверхности.

– Как…?

– Он делал их парами, – сказала Клара. – Одна – для «молчаливой». Вторая – для «говорящей».

– Лина была «молчаливой»?

– Нет, доктор Вейн.

– Вы – «молчаливая».

И тогда Сильвия поняла.

Пятнадцать лет назад, на станции «Грейс-стрит»,

Лина не просто исчезла.

Она передала эстафету.

Бусина – не прощальный жест.

Это – закладная.

Гарантия того, что когда-нибудь…

Огонь вернётся.

– Что на плёнке? – спросила она, голос – сталь и пепел.

– Я не смотрела, – ответила Клара. – Но отец говорил: «Это не улика. Это – исповедь».

– Чья?

Клара подошла к окну. Посмотрела на дождь.

– Вашей сестры.

И его.

Сильвия вышла из музея в 14:32.

Дождь усилился.

Она стояла под навесом, сжимая две бирюзовые бусины – свою и ту, что дала Клара.

Они звенели, соприкасаясь.

Тихо.

Как два голоса, наконец, нашедшие друг друга.

В кармане телефона – сообщение от лаборатории:

«Состав глазури на теле Эмили Рош: 62% каолин, 25% кварц, 10% полевой шпат, 3% оксид меди. Идентично образцам из мастерской Софии Кейн (2012).

Вывод: один и тот же источник.

P.S. Микроскопический след ДНК на горшочке: 99.8% совпадение с профилем Лины Вейн».

Сильвия не удивилась.

Она подняла глаза к небу.

И впервые за пятнадцать лет попросила:

– Говори, Лина.

Пусть даже из печи.

Где-то вдалеке – щёлкнул затвор.

Leica M3.

Она не обернулась.

Знала:

Он уже видит её в кадре.

И ждёт, когда она произнесёт первое слово правды.