Читать книгу Метод фарфора. Цена тишины - Группа авторов - Страница 3

Дождь не стихал. Он врос в город – как глазурь в кожу, как ложь в память, как правда в молчание. Сильвия ехала домой в такси, глядя, как капли скатываются по стеклу, оставляя за собой тонкие, дрожащие следы – как слёзы на фарфоровом лице.

В кармане – две бирюзовые бусины. Она держала их в кулаке. Они не звенели больше. Теперь они пульсировали – едва уловимо, как сердце под слоем глины перед обжигом.

Квартира её находилась на шестом этаже старинного дома в районе Риттенхаус – не роскошь, а укрытие: высокие потолки, толстые стены, окна на внутренний двор, где никто не мог подкрасться незаметно. Так она жила пятнадцать лет – не прячась, но ожидая.

Ключ повернулся в замке без звука.

Дверь открылась.

Тишина.

Не пустая.

Насыщенная.

Как в керамической печи после обжига – когда огонь потух, но жар ещё держится внутри стен, и воздух плотный, почти осязаемый.

Сильвия вошла.

Заперла дверь.

Сняла пальто.

Повесила на вешалку – аккуратно, как всегда.

И тогда заметила.

На полу, у порога – капля.

Не дождевая.

Глазурь.

Бирюзовая. Диаметр – 2 мм. Форма – идеальный полу шар.

Она упала с чего-то.

С чего-то, что выносили.

Сердце замедлилось.

Дыхание – выровнялось.

Она не стала включать свет.

Медленно, босиком – чтобы не скрипнули половицы – прошла в гостиную.

Лампа над диваном – выключена.

Камин – холодный.

Стол – чистый.

Книги – на полках.

Но воздух – другой.

Пахло кварцем.

Тем самым запахом – после нагрева, когда глазурь застывает, и кристаллы оксида кремния выделяют лёгкий, горьковатый аромат – как озон после молнии.

Сильвия опустилась на колени у книжного шкафа.

Провела ладонью по ковру.

Нашла – ещё одну каплю.

И ещё.

Цепочка. Ведущая к журнальному столику.

На нём – коробка.

Не почтовая. Не подарочная.

Белая. Матовая. Без логотипов, без надписей.

Размер – как у шкатулки для ювелирных изделий.

Форма – куб.

Грани – идеально ровные.

Как заготовка под обжиг.

Она не дышала.

Взяла коробку.

Вес – 310 граммов.

Точный. Сбалансированный.

Как будто в ней – не предмет, а вопрос.

Крышка не приклеена. Не заперта.

Она прилегает.

С той самой плотностью, что бывает у фарфоровой крышки на чайнике – когда её делали для этой чашки, и только для неё.

Сильвия подняла крышку.

Внутри – чашка.

Без ручки.

Высота – 7 см. Диаметр – 9.

Форма – ханъи: классическая форма для чая gyokuro, с лёгким расширением у края, чтобы аромат не улетучивался.

Поверхность – не гладкая.

Неравномерная.

Одна сторона – белоснежная, почти прозрачная, с лёгким перламутром.

Другая – покрыта сетью мелких трещин. Не хаотичных.

Симметричных.

Как будто трещины – не дефект.

А намеренный узор.

В чашке – бирюзовая бусина.

Не её. Не Клары.

Третья.

С другой трещиной. Другой формой звезды.

И записка.

Бумага – рисовая. Складки – идеальные, как сгибы на церемониальном орибуи.

Текст – рукописный. Тушь. Кисть – тонкая, волос одного колонка.

Символы – те же, что на виске Эмили Рош.

「焼かれる前に、真実を言え」

(«Скажи правду – до того, как тебя обожгут»)

Но ниже – строки уже латиницей.

Английский.

Чистый. Без ошибок.

Голос – не угроза.

Приглашение.

Вы слышите третью тишину, Сильвия?

Или вы всё ещё в первой?

P.S. Ваша сестра сказала правду.

А вы – нет.

Сильвия опустила записку.

Подняла чашку.

Тяжесть – в центре. Не сверху.

Она от центрована. Как будто гончар кружил её на круге, пока не почувствовал: да, здесь – душа.

Пальцы скользнули по трещинам.

Она знала: в керамике трещины – не случайность.

Они возникают при охлаждении – когда тело чашки сжимается неравномерно.

А если трещины повторяют форму – значит, их заложили до обжига.

Глубоким надрезом.

Иероглифом.

Она достала из ящика стола увеличительное стекло с LED-подсветкой – то самое, что использовала в подвале.

Включила.

Наклонила чашку к свету.

Трещины на тёмной стороне сложились.

Не в хаос.

В два символа.

Первый – 「嘘」 – «ложь».

Второй – 「姉」 – «старшая сестра».

Но здесь – нюанс.

Вертикальная черта в иероглифе 「姉» – не сплошная.

В её середине – микроскопический разрыв.

Как будто черта – не написана.

А запечатана золотом.

Кинцуги души.

Сильвия замерла.

Он не просто сказал: «Ты солгала».

Он сказал: «Ты – старшая сестра, чья ложь имеет трещину. И в ней – свет».

– Лина… – прошептала она. – Что ты сказала ему?

Внезапно – звук.

Не за дверью.

Внутри квартиры.

Тихий.

Мягкий.

Как постукивание ногтя по фарфору.

Тук. Тук. Тук.

Из спальни.

Сильвия не двинулась.

Не испугалась.

Она узнала ритм.

Так стучал отец, когда проверял готовность чашки перед глазуровкой:

«Если звук чистый – стенка ровная. Если глухой – внутри – пузырь. Ложь».

Она поставила чашку на стол.

Сняла с настенной вешалки – не пистолет (тот лежал в сейфе), а старинный гончарный нож: сталь, рукоять из тёмного дерева, лезвие – изогнутое, для срезания излишков глины. Отец подарил ей его в 16 лет: «Чтобы ты умела отличать форму от хаоса».

И пошла в спальню.

Дверь – приоткрыта.

На 10 сантиметров.

Как оставляют, чтобы посмотреть, как человек пройдёт мимо.

Сильвия толкнула её ногой.

Комната – пуста.

Кровать – заправлена.

Шкаф – закрыт.

Окно – задернуто шторами.

Но на комоде – след.

Ещё одна капля бирюзовой глазури.

А рядом – отпечаток пальца.

Не в пыли.

В сырой глине, нанесённой на дерево тонким слоем – как тест-полоска.

Она приблизила лупу.

Отпечаток – не размытый.

Рельефный.

С чёткими линиями.

И в центре – микроскопическая вмятина на подушечке указательного пальца.

Как от… карандашного грифеля, которым много лет водили по бумаге.

Академик. Учёный. Художник.

– Иероним, – сказала она вслух. – Ты не пришёл убивать.

Ты пришёл проверить плотность.

Тишина ответила.

Но теперь – другая.

Не первая. Не вторая.

Третья.

Та, что бывает после исповеди.

Когда правда уже сказана.

И остаётся только… звенеть.

Сильвия подошла к зеркалу над комодом.

Посмотрела на своё отражение.

Бледное лицо. Тёмные круги под глазами. Волосы – собранные в хвост, но несколько прядей выбились, как трещины на глазури.

И тогда – увидела.

За своим отражением – в глубине стекла – другой силуэт.

Мужчина.

В очках с тонкой серебряной оправой.

Спокойный. Прямой.

Стоит в двух шагах позади неё.

Руки – в карманах пиджака.

Губы – чуть приподняты.

Не в усмешке.

В признании.

Она не обернулась.

Потому что знала:

если обернётся – он исчезнет.

Как дым.

Как пар над чашкой.

Как правда, которую ещё не сказали вслух.

Вместо этого – она взяла чашку с журнального столика.

Поднесла к зеркалу.

Повернула треснувшей стороной к отражению.

И спросила – не в пустоту.

А ему:

– Что она сказала тебе в 1998-м?

Что ты нашёл в её лжи?

Секунда.

Две.

И тогда – в зеркале его губы шевельнулись.

Без звука.

Но она прочитала.

「弟が死んだ」

(«Мой младший брат умер»)

Сильвия похолодела.

Брат.

Не просто «брат».

Младший.

Как в надписи на статуэтке в архиве Хейвера.

– Кто? – прошептала она. – Кто умер?

Его отражение не ответило.

Вместо этого – подняло руку.

Указало не на неё.

А на комод.

На ящик, где она хранила личные вещи Лины.

Дневник. Фотоальбом. Плёнку 35 мм, которую так и не проявила.

Сильвия медленно открыла ящик.

Достала чёрную коробку «Кодак».

На ней – надпись её почерком:

«Не открывать. Пока не буду готова».

Она вложила в неё бирюзовую бусину из чашки.

Закрыла крышку.

И тогда – отражение исчезло.

Будто его и не было.

Только в зеркале – её лицо.

И на стекле – отпечаток пальца.

Тот самый.

С вмятиной от грифеля.

Сильвия поднесла ладонь к стеклу.

Приложила свою ладонь к его отпечатку.

Размер – почти одинаковый.

Но её линии – резкие, как надрезы.

Его – плавные, как поток глины под пальцами.

Он не монстр, – поняла она вдруг.

Он – зеркало.

И я – трещина в нём.

Она вышла в гостиную.

Поставила чашку на стол.

Взяла телефон.

– Ренн, – сказала она. – Найди мне Лукаса Моргана.

Того, что исчез в 1998-м.

– Ты думаешь, он жив?

– Он не просто жив.

Он – последний, кто видел мою сестру до исчезновения.

И, возможно…

– Последний, кто слышал её правду.

Положила трубку.

Вернулась к окну.

За шторой – молния.

На мгновение комната озарилась белым.

И в отражении стекла – снова он.

Теперь – ближе.

Теперь – его рука лежит на её плече.

Не давит.

Оценивает.

Как гончар – толщину стенки.

Его губы шевельнулись снова.

На этот раз – три слова.

Она прочитала.

«Ты уже горишь».

Сильвия не отпрянула.

Не закричала.

Она кивнула.

Потому что почувствовала – внутри груди.

Там, где пятнадцать лет был лёд, —

начался обжиг.

Через 23 минуты Ренн прислал сообщение:

«Лукас Морган. Родился 1976. Официально – погиб в ДТП, 2001.

Но… в 2014-м в клинике «Святой Катерины» был пациент с его ДНК. Диагноз: посттравматическое молчание.

Работает сейчас… реставратором керамики.

В мастерской „Эхо“.

Адрес – 17, ул. Пепелковая».

Сильвия открыла карту.

Улица Пепелковая – в трёх кварталах от заброшенной фабрики «Корона».

Рядом – старая котельная.

С дымовой трубой.

Печь, – подумала она.

Он построил новую печь.

Она подошла к чашке.

Подняла её.

Приложила к уху.

Там – не тишина.

Там – звенел фарфор.

Тихо.

Настойчиво.

Как будто в нём что-то просыпалось.

Она поставила чашку обратно.

Взяла бирюзовую бусину из кармана.

Сжала в кулаке – до боли.

И впервые за пятнадцать лет – заговорила вслух, как будто Лина стояла рядом:

– Я видела его, Лина.

Того, кто убил брата.

И я не сказала.

Потому что боялась – если я заговорю,

ты исчезнешь навсегда.

Капля дождя упала на подоконник.

Разбилась на тысячу осколков.

Как чашка, упавшая на камень.

Но в этом звуке – не разрушение.

А начало формы.

Где-то в городе, в мастерской под названием «Эхо»,

печь медленно разогревалась до 800°C.

Первый этап.

Ложь уже горит.