Читать книгу Соседка в 3:07 - Группа авторов - Страница 1

Я всегда выключаю газ.

Не по привычке. Не автоматически. А сознательно. Три раза подряд. Щёлк. Щёлк. Щёлк.

Первый – чтобы перекрыть подачу.

Второй – чтобы убедиться, что клапан закрыт.

Третий – чтобы ощутить сопротивление ручки. Чтобы знать: всё.

Это не навязчивость. Это метод. Как у реставратора: перед тем как склеить страницу XVII века, ты проверяешь влажность, температуру, угол наклона кисти – не потому, что боишься, а потому что уважаешь последствия.

Одна ошибка – и книга рассыплется в прах.

Одна забывчивость – и квартира станет гробницей.

Я научилась этому в двадцать три, когда сожгла ужин для будущего мужа, и Лёша, засмеявшись, сказал: «Ань, ты можешь восстановить фолиант Ивана Грозного, но не можешь выключить конфорку?» – и тогда показал мне этот тройной щелчок. «Как замок. Три щелчка – и дверь закрыта. Даже если ты пьяна, больна или в истерике – рука запомнит».

Рука запомнила.

Даже в тот январь.

Даже когда Лёша лежал в реанимации с диагнозом «ишемический инсульт, стволовая локализация», и врачи говорили: «Шансов мало, но мы боремся», – я каждое утро вставала в 5:30, пила чёрный чай без сахара (он ненавидел сахар в чае, говорил – «убивает аромат»), выключала газ три раза, проверяла входную дверь пять (левая ручка, правая ручка, замок, цепочка, глазок), и шла на работу в библиотеку.

Потому что надо держаться.

Потому что, если я остановлюсь – остановится и он.

Он умер 14 марта. В 3:07 утра.

Я не была рядом. Меня не пустили – «режим», «стабилизация», «ещё есть время».

А когда позвонили – я как раз закрывала газ. Щёлк. Щёлк. Щёлк.

С тех пор прошло одиннадцать месяцев.

Одиннадцать месяцев, три недели, два дня.

Я не отмечаю даты. Но тело помнит.

И всё это время – ни разу не забыла.

А сегодня – забыла.

Сигнализация сработала в 6:14.

Резкий, противный писк – не сирена, нет, это был именно предупредительный сигнал: утечка ниже порога взрыва, но выше безопасного уровня. Система «Мечта-7» – советская разработка, до сих пор работает в домах бывших НИИ. Надёжная. Как совесть.

Я вскочила так, что стукнулась лбом о низкий косяк спальни. Сердце колотилось, будто пыталось вырваться из груди, протаранив рёбра. В ушах – звон. В горле – привкус железа.

Я не побежала. Не закричала. Я пошла. Медленно. Босиком по холодному линолеуму. Потому что в панике человек делает глупости. А я – не человек в панике. Я – реставратор. Я знаю: резкое движение разрушает хрупкое.

На кухне – запах. Не резкий, не удушливый. Лёгкий, почти сладковатый. Пропан. Конфорка №2 – едва тёплая. Не горячая. Просто… тёплая. Как будто её включили на минуту, а потом кто-то выключил за меня. Но не трижды. Один раз. Небрежно.

Я открыла окно. Проветрила. Выключила газ – три раза. Щёлк. Щёлк. Щёлк.

Через двадцать минут приехали из МЧС. Двое: молодой парень с аккуратной стрижкой и сержант лет сорока, с лицом, выточенным из усталого гранита.

– Утечка минимальная, – сказал сержант, сверяясь с детектором. – Датчик сработал корректно. Вы молодец, что не пыталась проветрить до отключения. Могло хлопнуть.

Я кивнула. Не стала говорить, что никогда так не делаю.

– А выключить забыли?

– Да.

Он посмотрел на меня – не с осуждением. С… узнаванием.

– Сбой памяти, – сказал он, записывая в планшет. – Стресс. Переработка. Последствия утраты.

Пауза.

– Последствия утраты – это как раз то, что чаще всего не считается причиной. А зря.

Он не стал уточнять – какой утраты.

Все в доме знают.

В этом здании – бывшем НИИ «Электронприбор» – все знают. Здесь не любят сплетни, но помнят. Особенно когда человек живёт один на седьмом этаже, в квартире, где ещё год назад смеялся, пел под душем и чинил старые радиоприёмники «в качестве медитации».

Они ушли. Я заварила чай. Чёрный, без сахара. Налила в кружку с треснувшей ручкой – ту самую, с надписью «Лучшей реставраторке», которую Лёша подарил мне на день рождения в 2021-м. «Чтобы не забывала: ты не только спасаешь книги. Ты – та, к кому приходят за спасением».

Я отнесла её на кухню, поставила на подоконник – туда, где солнце в 7:00 освещает страницы, если работаю стоя.

И тогда увидела его.

Серый мужской носок.

Лежал на полу между холодильником и стеной – в узкой щели, куда пылесос не достаёт, куда я заглядываю раз в месяц. Чистый. Аккуратно сложенный пополам. Не скомканный. Не потерянный в спешке. Сложенный.

Размер – 43–44.

Как у Лёши.

Я не закричала. Не заплакала. Не позвонила в полицию. Просто опустилась на корточки и подняла его двумя пальцами – большим и указательным, как поднимают фрагмент пергамента перед консолидацией. Осторожно. С уважением к тому, что может быть хрупким. Или опасным.

Ткань – хлопок, плотная вязка. Из «Белого ветра» – его любимый магазин. «Носки – как бельё, – говорил он, – должны быть простыми, тёплыми и без логотипов. Иначе они отвлекают от главного».

Я перевернула его.

На внутренней стороне манжета – никаких этикеток. Только износ. И…

Нет. Ничего.

Я провела пальцем по краю. Ничего необычного. Просто носок.

Но почему он здесь?

Я не стираю его вещи. Не «сохраняю память». Просто не готова. Они лежат в шкафу, в трёх коробках, запечатанных скотчем – как экспонаты. Я не заглядываю туда с апреля.

Я вернулась в спальню, открыла шкаф. Перебрала все три коробки. Одежду – по категориям: верх, низ, бельё, обувь. Всё на месте. Все носки – в ячейках органайзера. Даже те, что с катышками. Даже те, что он носил в поездках.

Ни одного не хватало.

Тогда я вернулась на кухню. Опустилась на колени. Подняла ковёр у входа – старый, ещё советский, с геометрическим узором, который Лёша называл «мозговой активностью архитектора в состоянии алкогольного опьянения».

Под ним – пыль. И…

Ещё один.

Тот же. Серый. Чистый. Сложенный пополам.

И на внутренней стороне манжета – теперь я точно вижу – три цифры, вышитые чёрной нитью, едва заметные, почти слившиеся с тканью:

307

Я подняла глаза.

Над входной дверью – старинные часы «Ракета», подаренные на новоселье его родителями. Медный корпус, эмалевый циферблат, секундная стрелка, которая тик-тик-тик отсчитывает не время, а терпение.

Стрелки показывали:

3:07

Тишина.

Не просто тишина – абсолют. Даже тиканье замерло.

Я замерла. Дыхание – в груди. Пальцы – сжаты вокруг носка.

Кто-то знал.

Кто-то знал, как Лёша складывал носки.

Кто-то знал, что я проверяю газ три раза.

Кто-то знал, что он умер в 3:07.

И кто-то оставил это здесь.

Не вчера.

Не сегодня утром.

А точно в 3:07.

Потому что только в эту минуту я перестаю быть собой.

Я отпустила носок.

Он упал на пол – мягко, бесшумно.

И в тот же миг – в квартире над головой – раздались шаги.

Медленные.

Ровные.

Идущие от двери к окну.

Тук. Тук. Тук.

Три шага.

Как три щелчка газа.

Я подняла голову.

Смотрела в потолок.

И впервые за одиннадцать месяцев – не выключила ничего.

Потому что знала:

что-то уже включилось.

Навсегда.