Читать книгу Пропавший поезд - Группа авторов - Страница 1

В 1952 году, за год до смерти Сталина, произошло одно из самых загадочных происшествий в истории советских железных дорог. Поезд № 526, следовавший с группой пионеров в лагерь, бесследно исчез на подъезде к станции Каннельярви. Масштабные поиски с привлечением всех служб не дали результатов. Эта история, полная необъяснимых деталей, остаётся нераскрытой тайной и по сей день.

7 июня 1952 года. 11:20 утра. Ленинград, Финляндский вокзал.

Жаркий субботний день. Солнце, несмотря на ранний час, уже припекало, выжимая последние капли ночной прохлады из камня и асфальта, превращая тротуар у вокзала в липкую смолу. Стеклянные фонари над входом, обычно холодные и строгие, поблёскивали застывшим янтарём. Воздух колыхался над раскалёнными рельсами, дрожащий и зыбкий. Над площадью разносились трамвайные звонки, звенел металл колёс по стыкам путей, скрипели тормозящие перед остановкой вагоны.

Пыль, поднятая сотнями ног – начищенных до блеска сапог, стоптанных сандалий, лакированных туфелек, – висела в воздухе. Она впитывала в себя все запахи утра: едкий аромат «Шипра»; сладковатый дымок самосада, который курили на панели у входа носильщики; тёплый маслянистый запах дизеля от маневрового тепловоза; и, наконец, дух свежевымытых вагонов – уютная смесь дерева, табака и краски. Все это сплеталось в единую, почти осязаемую завесу.

Две сотни ленинградских школьников готовились к отъезду в летние лагеря. Вокзал был переполнен людьми. Перрон гудел, словно огромный всполошённый рой перед ненастьем. И если всмотреться в эту толпу, становилось заметно главное – женщин здесь было значительно больше. Отцы – редкие, как солнечные дни в ноябре, одетые в лучшие, хоть и немного потертые твидовые пиджаки, крепко держали детей за плечи. Матери в простых платьях из ситца с цветочным узором поправляли детям воротнички и тугие косы. Бабушки, повязанные аккуратными светлыми платочками, бережно завязанными под подбородком, втихаря крестили удаляющиеся спины внуков, засовывали им в карманы медяки «на мороженое». Всё это человеческое море, дышавшее единым дыханием общей заботы, теснилось возле длинной зелёной вереницы вагонов, замерших у третьего пути, подобно огромной неподвижной гусенице.

– Ванечка, ты хоть свитер не забыл? Я тебя спрашиваю! – тревожно, в десятый раз, спрашивала худая женщина в очках-«велосипедах».

– Мам, ну что ты! – мальчик лет двенадцати, уже чувствующий себя взрослым, отмахнулся, но в уголках его губ пряталась счастливая улыбка. – Какой свитер, лето же!

Рядом другая, более живая сцена разыгрывалась между мальчиком с непослушными волосами и молодой мамой с задумчиво-добрым взглядом:

– Серёжа, чертёнок ты эдакий! Последний раз говорю: если опять будешь сбегать в тихий час к пруду – я немедленно напишу отцу! И не смотри, что он в командировке! – выговаривала сыну женщина, стараясь придать лицу суровость, но в её зелёных глазах прыгали озорные искры.

– Да мамочка, больше ни-ни! Честное пионерское, не побегу!

Но пока мама смотрела строго, руки мальчика быстро скользнули в карман, пряча там леску из конского волоса с крючком и массивным свинцовым грузилом.

К перрону подали состав – шесть вагонов, украшенных праздничными флажками и портретами Ленина и Сталина. Чёрный, как огромный жук, паровоз «ИС-20» выпустил струю пара. Его бока лоснились маслянистым, потным блеском. Он стоял, тяжело дыша, и выпускал шипящие клубы белого пара, которые тут же растворялись в горячем воздухе.

Вожатые стояли в белоснежных рубашках и с тщательно завязанными пионерскими галстуками. С важным видом и сосредоточенными лицами они пересчитывали своих подопечных, выстраивая их в шеренги – неровные, порой кривоватые.

– Первый отряд! Сбор у четвёртого вагона! Быстро, быстро! – прозвучал звонкий голос над перроном. Это была высокая девушка с роскошной русой косой, уложенной вокруг головы, как корона.

– А я, кажется, в «Звёздочке»! – донёсся сзади задорный выкрик из кучки старшеклассников, сопровождаемый хохотом.

– Дубина, «Звёздочка» – это лагерь! Ты и есть наша звёздочка, Петров, – парировала строгая брюнетка-вожатая, – только не сияющая, а падающая!

Уголки её губ дрогнули – не удержалась: улыбка прорвалась сквозь наигранную суровость.

Их голоса – полные юношеского задора и энтузиазма – легко перекрывали детский гомон и смех.

В кабине паровоза, пахнущей машинным маслом и углём, заняли свои рабочие места машинист Сечкин и его помощник Кубарев. Сечкин, рослый мужик средних лет с усталым, прорезанным морщинами лицом, сосредоточенно выглядывал в окно. Сечкин внимательно следил за приборами. Его пальцы, чёрные от угольной пыли и масла, постукивали по стеклам манометров.

– Ну как, Мишань, в порядке всё? – спросил Сечкин.

– В полном порядке, Степаныч, – бодро отрапортовал Кубарев, но тут же, понизив голос до сдавленного шёпота, добавил: – Только сердце мне что-то щемит… Чую, сегодня день не задался. Не по себе.

Сечкин медленно повернулся. Его взгляд, тяжёлый и прямой, впился в помощника.

– Не неси чепухи, Миш. Дети же едут – не бери грех на душу. Наше дело – не гадать, а работать. Завёл, повёл, доставил. И никакой мистики. Понял?

– Понял, – коротко кивнул Кубарев.

Начальник поезда Нина Владимировна Поздеева, стояла у дверей головного вагона, как опытный капитан на корабле. Женщина за тридцать, черты её лица выдавали не столько возраст, сколько опыт службы.

В руке Нины Владимировны была тетрадь – список всех пассажиров под её ответственностью. Её палец пробегал по строчкам, сверяя данные с прибывавшими отрядами.

– У вас кто в первом отряде? – коротко спросила она у подошедшей вожатой.

– Семёнов, Петрова, Липкин…

– А Лёва Романов? – перебила начальница, оглядывая толпу.

– Лёва! Вот я! – откликнулся голос.

Из толпы вышел невысокий, худощавый мальчик с большими серыми глазами. Галстук Лёвы был завязан криво, сдвинут набок.

Нина Владимировна знала Лёву – он ездил с ней в лагерь и в прошлом году, и тогда уже удивлял всех своей тихой задумчивостью.

– Почему без панамы? Голову напечёт. – спросила Нина Владимировна, сохраняя серьёзность тона, хотя в уголках губ играла едва заметная улыбка.

– В рюкзаке, товарищ начальник! Жарко в ней, – ответил мальчик.

– В лесу прохладнее станет. Не потеряйся, Романов, иди к своему отряду.

Она отметила мальчика в списке и удовлетворённо вздохнула. Вроде все собраны.

Именно в этот миг случилось нечто странное – и никто этого не заметил. Вдруг разом стихли щебечущие вокруг птицы. Ветер, шевеливший полы пиджаков и края платочков, замер, и воздух стал густым и неподвижным. Даже плотная струя пара из трубы паровоза на мгновение прервалась, повисла в пространстве причудливым, застывшим облаком, словно сама реальность затаила дыхание.

Но Нина Владимировна, занятая последней пометкой в тетради, этого не уловила.

Вот он – момент расставания. Последние напутствия, выкрикиваемые через толпу, тонули в общем гуле, растворялись в гудке паровоза:

– Будь послушным, слушайся старших!– Пиши письма почаще, слышишь меня?!– Береги себя, сынок, береги здоровье!– А если вдруг заболею? Отправят меня домой?– Обязательно! Немедленно! – крикнула в ответ мать, и её глаза, ещё секунду назад сухие, наполнились слезами.

Раздался последний свисток. Тяжёлые двери закрылись с гулким лязгом. Массивный локомотив медленно двинулся вперёд, колёса начали выбивать быстрый ритмичный перестук по рельсам – «тук-тук-тук».

На перроне одни ещё бежали вдоль уходящего поезда, пытаясь успеть крикнуть последнее «береги себя!», другие, замедляясь, просто махали вслед платками и руками. А из окон им в ответ улыбались лица детей, для которых впереди открывался целый месяц захватывающих приключений: походы с кострами, азартные спортивные соревнования, верные друзья и воспоминания, которые останутся на всю жизнь.

Перрон быстро пустел. Взрослые медленно, нехотя расходились, пряча в карманы скомканные платки.

Но кое-кто что-то видел. Видел и чувствовал.

Наташа, одна из пионервожатых, начала петь песню про Орлёнка, и девочки радостно поддержали мелодичный мотив. Между тем, в дальнем конце вагона, у окна, одиноко стоял Лёва Романов. Голова была прислонена ко стеклу, взгляд устремился вдаль, мимо толпы провожающих, мимо родных улиц Ленинграда, которые стремительно убегали назад.

Откуда-то из глубины вагона раздался голос вожатого:

– Лёвка! Ну-ка иди сюда, будем петь! «Взвейтесь кострами…»

Он не ответил, не обернулся. Он продолжал смотреть, пока поезд не скрылся за поворотом, за облаком собственного дыма и невидимой завесой, отделяющей один миг времени от другого.