Читать книгу За фасадом профессионализма. Когда психолог становится врагом - Группа авторов - Страница 5

Я сидела в ожидании двух соискателей на вакансии взрослого и детского психологов. Я была напряжена и насторожена. Я поклялась себе, что эти двое – последние, с кем я проведу собеседования в текущей жизни. Я больше не могла. Оставалось 10 минут до прихода первого человека из «последних» двоих, и воспоминания об ужасных диалогах последних месяцев накатывали друг за другом…

Около полугода назад я приняла решение, что мой центр уже готов принять в свои тёплые ручки новых специалистов. Я очень ждала этой возможности. Почему ждала? Потому что я была уверена, что набрать специалистов не трудно. Ежегодно только в Новосибирске несколько вузов выпускает более 500 психологов. Среди них определённо должны быть те, кому интересна профессия (иначе, зачем они доучились?), должны быть умные (иначе, как они написали диплом?), а также должны быть те, которые любят людей (иначе, зачем они пошли в помогающую профессию?).

Когда я открывала центр, я, «наивная чукотская девочка», боялась, что меня ждут проблемы с набором клиентов – центр молодой, неизвестный; я тоже не знаменитость; денег на большую рекламную компанию нет (на маленькую, впрочем, тоже); рынок переполнен как хорошими психологами, так и «инфоцыганами»… Но клиенты шли: нас находили, читали наши соцсети, определялись, к кому хотят попасть, ждали очереди, рекомендовали нас своим знакомым. Центр креп и разрастался…

«А с набором специалистов, – думала я тогда, – проблем не будет. Вон их сколько – ещё выбирать придётся». Поэтому, когда, наконец, появилась возможность принять новых коллег в наш центр (клиентов стало достаточно, чтобы обеспечить хотя бы небольшим количеством работы нескольких специалистов), я жизнерадостно начала искать психологов. Я раскинула пару объявлений, написала у себя в соцсетях о вакансии, рассказала всем знакомым психологам, что появилась возможность работать в центре, и понеслось… Если бы я знала, что меня ждёт, я бы ни за какие коврижки не начинала данные мероприятия…

На одно из первых собеседований пришла женщина, приятно одетая, с симпатичным резюме и вполне добрым лицом. Я выслушала её рассказ о себе и попросила представить любой успешный случай из ее практики. Она начала: «Ко мне обратилась женщина, потому что у нее были различные сложности в жизни. Она пережила развод, была трудоголиком и чувствовала себя очень уставшей. Мне удалось помочь ей за одну сессию. Всё». Я ошалело уставилась на психолога. Во-первых, в её описании клиента не было ни капли человеческого. К формулировке «трудоголик, переживший развод» подойдёт, наверное, половина трудоспособного человечества. Где личность человека? Что именно болит? Почему развелась? Каковы отношения клиента с миром и самой собой? Почему трудоголит, в конце концов?

Немного поразмыслив, я спросила:

– А как именно вы ей помогли? – Я надеялась, что в её подходе к работе найду ответы на все свои вопросы. Может же быть, что человек растерялся на собеседовании, ушёл в абстракцию, чтобы было не так страшно, поэтому не говорит, что и как делал.

– Я с ней поговорила, – оживилась психолог. – Я объяснила ей, что её поведение невротично и истерично, что она должна собрать волю в кулак, взять себя в руки, прекратить ныть и начать радоваться жизни. Она спросила меня, как ей это сделать, и я ей поясняла: ты сама всё это организовала, сама и исправишь, нужно просто отстать от себя и начать радоваться жизни.

Я медленно подняла свою челюсть с груди и вкатила в орбиты оба глаза.

– Больше она не пришла? – почему-то спросила я.

– Да, больше не пришла, я помогла ей за одну сессию, – гордо подтвердила психолог.

«Как замечательно, что больше она не пришла, – подумала я, наполняясь сочувствием и уважением к разумности клиентки. – Видимо, быстро поняла, что с этим специалистом каши не сваришь». Я глубоко вздохнула, попросила саму себя: «Ира, пожалуйста, будь вежлива». Через пару секунд размышлений я заключила вслух: «К сожалению, ваш подход к работе принципиально отличается от того, что мы делаем в центре. Думаю, вам нужно искать сообщество, с которым вы будете говорить на одном языке. В нашем коллективе вам будет сложно».

Другая психолог на собеседовании привела несколько случаев. Когда я спрашивала, в чем проблема у данного конкретного клиента, она неизменно отвечала, глядя на меня честными глазами: «У этого клиента проблема в его маме».

«Бедная твоя мама, – подумала я после нескольких попыток разнообразить наш диалог, – тебе бы самой с ней разобраться, а не психологом устраиваться». Я спросила её о собственной терапии, которой, конечно, не оказалось.

«Скажи то, что ты хочешь сказать, только в социально приемлемой форме», – напомнила я сама себе. Я отправила её со словами: «В нашем центре все психологи обязаны пройти собственную терапию. Приходите после её окончания, поговорим ещё раз».

Ещё одна женщина на собеседовании, совершенно не стесняясь, призналась:

– Я обычно работаю с клиентами на личном примере.

– Это как? – не поняла я.

– Это значит, что я рассказываю примеры из своей личной и профессиональной жизни, чтобы у клиента был пример, как надо действовать. Клиенты живут неправильно, потому что их родители не дали им нужного образца. А я его даю.

Сглотнув поток нецензурной лексики, я довольно язвительно спросила:

– А что по поводу вашего подхода говорит ваш супервизор?

– У меня нет супервизора, – отрезала эта звезда. – Супервизия – это форма выкачивания денег более опытными психологами из тех, кто ещё ничего не понимает. Я не хочу и не буду на них ходить. И уж тем более я не собираюсь тратить время на выслушивание других бездарных психологов, возомнивших себя суперпрофессионалами!

«Ира, помни, другие делают что хотят, а ты должна делать то, за что тебе потом не будет стыдно», – напутствовала я себя. Пожевав собственные щёки, я заключила:

– Знаете, у нас в центре для всех психологов обязательны супервизии. Но раз вы имеете принципиальную позицию по данному вопросу, вам не стоит к нам приходить.

Ещё один случай – психолог на собеседовании рассказывала, что она работает в рамках духовной психологии. Я знаю, что такое духовная психология, отношусь к ней весьма уважительно, но почему-то из уст этого персонажа слова «я практикую духовную психологию» звучали крайне подозрительно.

– Как именно проходят встречи с клиентами? – спросила я.

– Прежде всего, когда клиент приходит, я включаю расслабляющую музыку, укладываю его на диван, накрываю пледом и ставлю ему медитацию. Я обязательно зажигаю свечу у изголовья дивана и ухожу из кабинета. Через 40 минут я возвращаюсь. Если у клиента состоялась встреча с самим собой, мы просто молчим. Если клиент не смог встретиться со своей душой, у него рождаются вопросы, на которые я отвечаю.

Я даже не знала тогда, плакать мне или смеяться.

– А сколько стоит ваша консультация? – невпопад спросила я.

– Пять тысяч рублей, – спокойно ответила она.

Я нервно сглотнула. «Держи лицо», – упрекнула я себя за поднявшуюся эмоцию.

– Вы знаете, вам у нас будет невыгодно работать. Цены определяются мной, и они значительно ниже, поэтому, вам не стоит к нам идти.

Ещё одна психолог впечатлила меня рассуждениями о клиентке, недовольной отношениями с партнёром:

– Я всячески настаивала, чтобы она смирилась и осталась в отношениях.

– Зачем? – удивилась я.

– Затем, что ей уже 32, ей замуж пора, а она выбирает. Пусть уже цепляется хоть за этот вариант, может, это последний ухажёр в её жизни.

Я мгновенно вспомнила недавно выскочившую замуж бабушку моей подружки, помотала головой, отгоняя видение, и заключила:

– Ваш подход очень далёк от того, что я привыкла наблюдать у своих специалистов. К сожалению, вам будет сложно в моём коллективе.

Ещё одна психолог почти проскочила в мой центр, поскольку казалась вполне разумной взрослой женщиной, опытной, спокойной и приятной. Я уже почти поверила, что мне повезло, как вдруг, внезапно для самой себя, я спросила:

– А как вы относитесь к эзотерике?

Ляпнула и осеклась: «Подумает, что у меня эзотерический центр, вот позору-то будет!».

– Очень хорошо отношусь, – радостно ответила психолог.

Я мысленно расслабилась и поставила жирную точку в нашем разговоре, а она продолжила:

– Я считаю, что большинство проблем в этой жизни тянется у нас из прошлых жизней.

Я не удержалась:

– И как работать с проблемами из прошлых жизней?

Она спокойно пояснила:

– Через тело, конечно. Все проблемы остаются в теле.

«Вот так смесь из верований, – почти с восторгом подумала я. – Как говорит одна моя подруга – каша, мёд, дерьмо и пчёлы». Ладно, я могу понять, как отдельную мысль, что все проблемы живут в теле. Я даже могу понять, как локальный тезис, что что-то там тянется из прошлых жизней. Но как проблемы из прошлых жизней оказываются в теле, выданном мне в этой жизни, я не понимаю. Тут моя логика ломается полностью. Ибо если проблемы тянутся из прошлых жизней, они должны цепляться к бессмертной душе, а не к смертному телу. Или как? Ладно, видимо, есть вещи, которые «не моего ума дело». Я вежливо объяснила женщине, что я крайне консервативный, наукоориентированный психолог и набираю такую же консервативную команду, и мы тепло распрощались.

Следующая психолог заключила своё повествование о клиентах такими словами:

– Я работаю уже полгода и поняла, что у большинства клиентов нет никаких проблем. Чаще всего у них надуманные, необоснованные тревоги. Я им это объясняю и отправляю. Зачем позволять людям занимать моё время, если у них нет настоящих проблем.

«Впечатляюще, конечно, – подумала я. – Но будь корректна, Ира, умоляю, будь корректна!»

– У нас в центре психологи ориентированы на долгосрочную помощь людям, – заключила я, – поэтому, боюсь, мы используем слишком разные подходы к работе.

Ещё одну даму я даже слушать толком не стала. В смысле, я, конечно, сидела, кивала, но занималась исключительно тем, что любовалась её внешним видом: юбка короткая, блузка на одной пуговице, волосы растрепаны. У неё упала ручка, и она подняла её следующим образом: встала со стула, повернулась ко мне спиной, нагнулась, выпятив свою филейную часть, изящно сверкнула нижним бельём и села обратно, раскрасневшись и весело поправляя волосы. «Пожалуй, если бы я была мужиком, я бы её взяла. Но не психологом, а секретаршей, чтобы всё было, как в анекдотах», – подумала я и отправила её на вольные хлеба в связи с недостатком профессионального опыта…

Самым печальным зрелищем была психолог, которая утверждала, что работает исключительно с депрессиями. Даже если закрыть глаза на то, что это территория психиатров и психотерапевтов, и представить, что девушка просто не понимает терминологии, оставалась одна проблема: она сама явно находилась в состоянии «лучше бы я померла ещё вчера». «Боже упаси попасть к тебе в трудный период, – думала я, глядя, как она вяло перечисляет свои заслуги и бесцветно выговаривает описание своих планов на жизнь. – Даже если в целом не собирался, после разговора с тобой точно захочешь суициднуться». Я не стала с ней церемониться. Сказала, что очень сочувствую и надеюсь, что она решится сама обратиться за помощью…

И такого рода приключения длились уже примерно полгода. С момента, как я приступила к поиску специалистов, я провела около 50 собеседований. Я измоталась. Психологи приходят, хотят работать в частной практике, хотят денег и славы, и это понятно. Но: претендуешь – соответствуй! А со вторым у них получается не очень. Результат у меня был нулевой – я не приняла на работу ни одного нового специалиста.

И вот мне предстоят последние две встречи, согласно моему договору с самой собой. В эти последние минуты перед собеседованием крутились унылые мысли: «Какая несправедливость. Пишут сотни текстов на тему, как успешно проходить собеседование, и ни одного толкового ответа на вопрос, что делать, если претендент на должность несёт откровенную чушь. Интуитивно понятно, что употреблять нецензурный словарный запас невежливо. Также ясно, что не матерные, но обидные слова, описывающие состояние интеллекта и совести претендента, использовать приличные люди тоже не должны. Но как же тяжело отказать вежливо, когда в голове пульсирует: „Уходи срочно и быстро из моего центра, а лучше из профессии!“ Спасибо моему предыдущему месту работы, оно научило меня держать доброжелательную мину в любой ситуации (у людей это называется „лицемерить“). Радует, что сегодня этот навык в моей жизни практически не востребован, за исключением собеседований, конечно».

Девушка пришла без опозданий. Добрый знак. Я отогнала мрачные мысли и максимально настроилась на добродушный лад. Вдруг сегодня, наконец, повезёт?

Разговор начался многообещающе – брюнетка, возраст 32 года, образование высшее, училась в приличном вузе. Пока всё отлично. Начала практиковать полгода назад. Ничего, опыт – дело наживное. По традиции спросила её, в какой школе она работает. Она ответила: «гештальт». Замечательно. Даже в школах разбирается.

Как обычно, попросила представить успешный случай из её опыта терапии: с чем человек пришёл, что она делала, чем всё кончилось. Оказалось, случай у неё пока только один, и он ещё не окончен. Странно, за полгода один клиент? Ну, ладно, бывает, не страшно.

– Как у вас проходят встречи? – спросила я, удобнее устраиваясь на кресле.

– Обычно я помогаю моему клиенту сформулировать его боль. Затем, я прошу представить, что его боль сидит на стуле напротив, и предлагаю поговорить с этой болью.

Я удивилась. Приём этот я, конечно, знаю, вполне рабочий. Мне он за десять лет практики раза три пригодился. А она говорит, что использует его регулярно. Зачем? Почему? Ладно, нужно сначала разобраться, потом делать выводы.

– А бывают случаи, когда вы используете другие методы? – уточнила я на всякий случай.

– Пока не было. Этот способ очень нам помогает.

Я подумала: «Может, дело в клиенте? Хорошо откликается на этот подход, вот она и применяет его каждый раз? Надо выяснить».

– А что будете делать, если придёт мама подростка? – спросила я, надеясь понять, как она будет работать с другим человеком, как выяснит, что у человека за вопрос, какие приемы и методы применит.

– Я попрошу её представить, что подросток сидит на стуле напротив, и предложу поговорить с ним.

Я озадачилась, но ещё не сдалась.

– А если придёт семейная пара?

– Я попрошу представить их конфликт на стуле напротив…

Похоже, она готова кого угодно на стул посадить! Я не выдержала:

– А если ребёнок придёт? – это, конечно, уже провокация. Ребенка-то не усадишь напротив стула!

– Я с детьми не работаю.

«Удобненько», – грустно подумала я.

Я – человек с достаточно развитым воображением. В моей голове часто возникают объёмные красочные образы, помимо моего желания что-либо представлять. Вот и в этот раз я представила, как человек пришёл к ней на терапию, ходит уже целый год два раза в неделю и всё это время говорит со стулом. «Пришёл с неврозом, ушёл с шизофренией», – мрачно заключила я у себя в голове.

Я решила, что больше о клиентах с ней говорить не хочу, а времени мы провели мало. Человек ехал, морально готовился, надо хоть полчаса ей уделить.

– Почему решили идти в частную практику? – спросила я.

– Я сейчас работаю в государственном центре. Там очень мало платят, я чувствую, что мой час стоит дороже. Все-таки, у меня уже полгода опыта практики.

Я уставилась на неё как баран на новые ворота. Серьёзно? Полгода практики, и ты стала дорого стоить? Я первые три года практики вообще не чувствовала, что стою денег, работала себе тихонечко и о деньгах не думала. Я, как и она, начинала в государственном учреждении, в зарплату были включены три консультации в неделю, а остальные четырнадцать часов я работала тайком, по собственной инициативе, бесплатно, то есть даром. Я была рада, что у меня есть возможность «набить руку», разобраться в работе, освоить профессию. Я очень боялась сделать глупость и думала – если ошибусь, так хоть народ за это денег не платил, не так стыдно будет…

Впрочем, что-то я разошлась. Она не я, да и времена сейчас другие. Подведем итоги собеседования. В теории она что-то понимает, в практике – не особо. Кроме бесед со стульями, ничем не владеет. Я, в целом, не против разговора со стулом, метод крутой, но не единственный же!

«К сожалению, у вас пока недостаточно опыта для нашего центра. Вам нужно расширять набор методов и набираться опыта», – заключила я и отпустила её. Тридцать минут досидеть у меня не получилось.

Глядя, как она одевается и уходит, я слушала внутренний голос, который начал говорить в режиме детских страшилок: «В чёрном-пречёрном городе, по чёрным-пречёрным улицам, между чёрными-пречёрными домами ходит чёрный-пречёрный психолог и ищет себе клиентов. А в руках у неё черный-пречёрный… СТУЛ!!!»

Уф! Я потрясла головой, чтобы снять с себя смешанное ощущение страха за клиентов и сарказма в сторону психологов. Ещё одно. Осталось всего одно собеседование – и баста! Всё закончится сегодня!

Вторая девушка пришла пробоваться на должность детского психолога. Как она нас нашла, я не поняла, через какие-то личные знакомства. Она принесла своё портфолио, весьма внушительное. Диплом бакалавра, диплом магистра, множество курсов повышения квалификации, опыт работы 3 года, член ППЛ3, работает в гештальте. Я боялась радоваться, но радость поднималась. Неужели нормальные психологи существуют?

Девушка на собеседовании чувствовала себя достаточно комфортно: полностью уверена в себе, глаза не опускает, не краснеет, не ёрзает, говорит твёрдо и по делу. Мне это понравилось: такое спокойствие – признак уверенности в своём профессионализме. «Осталось прощупать, есть ли у неё профессионализм, в котором она уверена», – съязвила я мысленно и тут же сама себя приструнила – может, мне, наконец, повезло, а я тут иронизирую не по делу.

– Расскажите мне ваш успешный случай, – попросила я.

Она рассказала случай, состоящий из двух встреч, одна с мамой, вторая ребёнком. Рассказывала толково и понятно, но я напряглась. Зачем, презентуя свою работу на собеседовании, выбирать такой короткий случай? В такой короткой истории невозможно показать процесс, продемонстрировать свои сильные стороны как терапевта, «блеснуть чешуей», так сказать. Это же просто консультации, по большей части, сбор данных, за две встречи невозможно оказать реальную помощь семье. А семья, исходя из истории, очень нуждалась в помощи.

С другой стороны, может же быть так, что этот случай просто первым пришёл на ум. Я решила не спешить с выводами и попросила рассказать ещё случай. Она рассказала – одна встреча. Я попросила ещё один – снова случай из двух встреч. Это, конечно, странно, но в её интонации начало проявляться то, что меня напрягло куда сильнее её коротких случаев. Пока девушка говорила, всё больше расслабляясь, я начала слышать в её речах нотки осуждения в сторону родителей.

Это уже не шутка. Оценочное мышление недопустимо для психолога. Предъявить психологу, что он не выдерживает нейтральность, не проявляет эмпатию, что он скатывается в осуждение – серьёзное обвинение. Так недолго и психолога обидеть, и самой заглянуть в бездну под названием «нарушение профессиональной этики» (ведь беспочвенное осуждение коллеги тоже неэтично).

Надеясь, что ошибаюсь, с самой милой улыбкой, почти раздавая извинительные поклоны, я произнесла:

– Вы знаете, мне показалось, что у вас есть некоторое внутреннее мимолётное осуждение родителей. Как думаете?

Девушка припечатала:

– Да, конечно. Так они и виноваты.

Я захлебнулась. Всё ещё не веря своим ушам, сделала вторую попытку:

– Но ведь они пришли с бедой, привели ребёнка, переживают за него. Они тоже страдают, им самим, вероятно, в детстве было несладко.

Девушка отрезала:

– Нужно было сначала с собой разобраться, а потом рожать.

И тут меня захлестнула ярость. Люди пришли, потому что им больно, просят помощи, а получают осуждение. И от кого – от человека помогающей профессии! Вот оно – реальное основание её уверенности в себе: бетонная голова и пустая душа. В голове крутилась только одно: «Ира, главное помни: ты директор центра, серьёзный и умный человек! Пожалуйста, не хами! Умоляю, будь вежлива, несмотря ни на что!». Я смогла – удержала фальшивую улыбку. Не могу же я сказать чужому человеку: «Иди со своими детскими обидами разберись, а потом уже топай в профессию. И вообще, лучше бы тебя не рожали, пока с проблемами не разобрались».

Я стиснула зубы и перевела тему:

– Почему вы решили рассказать такие короткие случаи?

– Потому что я – психолог-консультант.

– И что это значит?

– Это значит, что я не работаю, как терапевт. Я консультирую, а если людям нужна терапия, я отправляю их к коллегам.

Эта волшебная фраза стала последней каплей, переполнившей чашу моего терпения: «К тебе приходят люди за помощью, а ты берёшь деньги и просто выписываешь обвинительный приговор! Увы, не уберегу и тебя от оценочного суждения: да ты вообще не психолог, солнце моё, ты – низкопробный судья!».

Мы, психологи, постоянно имеем дело со страданием. Мы обязаны находить место в сердце для каждого участника истории. Даже о самых жестоких родителях мы однажды говорим клиенту: «ты имеешь право скучать по ним, ты имеешь право любить их». А уж если люди сами пришли спасать себя и свою семью – в чём их можно упрекнуть?..

Больше притворяться хорошей я не могла. Я резко перестала улыбаться, встала и отчеканила: «Я не могу вас взять, мы не сработаемся». Нисколько не расстроившись, она ответила: «Я тоже так думаю».

Она ушла, а я вспомнила, какой приятной она выглядела вначале. Фантазия нарисовала картинку: её кто-то спрашивает, знает ли она центр «Ирис»? А она, молодой, умный, приятный психолог, отвечает: «Да, знаю. Общалась с директором, совершенно неадекватная тётка».

Что ж, если такое случится, то всё по заслугам. Я действительно повела себя не слишком вежливо и не очень адекватно. Даже несправедливо, что тётенька, работающая через прошлые жизни, не получила от меня негативной реакции, а эта девушка – получила. Когда я думаю, почему именно на ней я сорвалась, я вижу две основные причины. Первая – она была крайняя в списке. Нервы были на исходе, а она была моей последней надеждой, а значит, самым сильным разочарованием. Вторая причина – она казалась такой нормальной, что я на секунду поверила, что мы профессионально близки. Странно, но я ощутила чувство, схожее с тем, которое испытываешь от предательства близкого человека. Такая специфическая боль…

Впрочем, за этот небольшой срыв я себя довольно быстро простила. У меня была более важная проблема: я не справилась с набором специалистов. Более того, я больше ни за какие коврижки не хотела браться за эту задачу. Что же делать? Центру нужно расти, специалисты должны появляться. Где их брать?

Я видела только один выход: нужно выращивать специалистов самим. Выращивание специалиста занимает около 3—5 лет, это я понимала по своей истории становления. Другими словами, растить специалистов долго и трудозатратно, поэтому большого энтузиазма эта идея у меня не вызывала. Воодушевляло лишь то, что это избавит меня от необходимости проводить ненавистные собеседования, а также я точно не буду краснеть за свой центр, ведь пока растишь человека, прекрасно видишь, как он идёт, что делает и что из себя представляет как специалист на каждом этапе.

Таким образом, решение самостоятельно растить психологов было принято из очень странных и субъективных оснований – отчаяние после собеседований и страх стыда за результаты трудов моих будущих сотрудников. И с чего, интересно, люди начинают такое дело?