Читать книгу На краю сцены - Группа авторов - Страница 2

– Мы выходим из театра и становимся нормальными людьми. Дакота же остается балериной.

По просторному танцевальному залу пронеслась тихая волна неискреннего смеха, но Теодор Норман решил, что всем действительно понравилась его шутка. Только вот шутил ли он? Ведь Дакота на самом деле жила балетом не только в стенах Портенума, но и за его пределами: тренировалась у станка в своем особняке георгианского стиля, слушала тематические музыкальные плейлисты, закупала в магазинах для творчества необычные ленты для пуантов, читала биографии известных балерин, посещала балетные постановки других театров и постоянно говорила о балете, заполняя свою речь терминами, именами, чувствами и мечтами. Теодор обычно восхищался лучшей подругой, хотя иногда она пугала его своей нездоровой одержимостью. Если он решался напомнить Дакоте, что в мире существуют и другие вещи, то та лишь отмахивалась и говорила, что всё остальное несерьезно и обманчиво.

– А разве истинные балерины опаздывают на обсуждение новой постановки? – Майя поставила на гладкий пол бутылку с водой и повернулась к зеркалу на всю стену, чтобы убедиться в своем очаровании. Она отлично знала, что, с какой бы задумкой хореограф сегодня не пришел, в его снах главную роль исполняет безумная Дакота Этвуд. Однако Майя пообещала себе в этот раз добиться должного уважения к своим талантам и мастерству. Однажды она считалась звездой труппы, и пришло время вернуть украденное величие.

– Любуешься собой? – заметил Винсент Глайд, наконец, заставив себя выйти из приложения для знакомств и сосредоточиться на скучной действительности, которую он изучал разноцветными глазами. То, как танцовщица рассматривала свою темную кожу без единого изъяна, проводила длинным пальцем по пухлым губам и поправляла собранные в высокий хвост волосы цвета черного тюльпана, наводило на опасные мысли по поводу ее самооценки.

Майя оторвалась от зеркала и бросила на Винсента холодный взгляд. Она всегда верила, что этот безответственный, ленивый и надоедливый двадцатидвухлетний мальчишка, худющий, как сожженная спичка, попал в прошлом году в театр оперы и балета по чудовищной ошибке, и ничто не могло убедить ее, что Винсент вообще-то продолжает династию артистов и за его маской беззаботности скрывается настоящий талант.

– Я бы тоже любовался, сделай я пятнадцать пластических операций.

– Сколько раз мне еще нужно повторить, что я не делала никаких операций? – вспылила Майя и выбила ногой телефон из бледных рук Винсента. – Если мои родители пластические хирурги, это не значит, что они на мне экспериментировали.

– Да расслабься ты, – влез в разговор Теодор, – и не обращай внимания на его глупости.

– Легко так говорить, когда к тебе никогда не придираются.

– Неужели? – Норман вскинул бровь. Может, его и не дразнили за пластику, но вот Людвиг Ханссон – самоуверенный швед с пшеничными волосами – иногда позволял себе возмущаться сольными партиями Теодора, мол, он совсем этого не заслуживал. Людвиг любил заявлять, что его главный конкурент совершенно бездарен, но по голубым глазам Теодор прекрасно видел, что Ханссон просто-напросто не жалует темнокожего парня в ведущих солистах. Впрочем, обижаться на чужую ограниченность Норман не желал.

До начала тренировки оставалось всего пять минут, но не хватало не только Дакоты, но и десятка других танцовщиков. Теодор знал, что у Ивонн с утра поднялась температура, но для него оставалось загадкой, где же пропадает никогда не опаздывающий Юки. Да и Людвиг бы ни за что не пропустил день, когда ему предстояло узнать потенциальную роль в новой постановке Уильяма Марло.

– Дакота написала, что застряла в пробке, – Майя прочитала сообщение в групповом чате и оставила его без ответа. – Иногда лучше притвориться представительницей среднего класса и проехать на метро, чтобы вот так нелепо не опаздывать.

– Ты тоже ездишь на такси, Уэллс, – фыркнул Винсент и смахнул с лица прядь кофейно-русых волос.

– Когда оно того стоит, – отметила Майя.

– Американцы такие лицемеры!

– Лицемерие глобально.

Винсент закивал головой, мол, конечно, живи в иллюзиях, если так удобно.

– Не знаю насчет лицемерия, но лондонские пробки однажды нас уничтожат. Даже в десять утра нормально никуда не добраться, – вздохнул Теодор и снял с большого пальца свое любимое золотое кольцо. Уильям не переносил, когда во время тренировок и репетиций они обвешивались украшениями и посторонними мыслями. От всего лишнего всегда нужно было избавляться.

В сверкающий от ламп прохладный зал зашли несколько человек и бросили свои вещи на вымытый пол к стене, но хореограф с ними не появился. Майя сняла с плеч фиолетовую жилетку, повыше натянула белые гетры и, прихватив беспроводные наушники, отправилась к станку. Пусть Уильям потом увидит, как она усердно занимается даже в его отсутствие. Майя сосредоточилась на своем теле и не заметила, как вошел Юки Като и быстрыми шагами направился в их излюбленный дальний угол. Черные растрепанные волосы и тяжелое дыхание выдавали вынужденную спешку невысокого, но ловкого японца, который, впрочем, старательно делал вид, что у него всё под контролем. Юки не заходил в гримерку, поэтому, мрачно бросив коллегам тихое приветствие, вынул наушники и принялся переодевать одну черную майку на другую и менять уличные спортивные штаны на танцевальные.

– Не выспался? – в голосе Винсента звучала насмешка.

– Всё отлично, просто пробка на Хай-стрит.

– Я же говорю, они везде! Мир погряз в пробках. Пробок стало больше, чем автомобилей, – Теодор оперся на зеркало и снова так печально и театрально вздохнул, будто пробки лидировали в его рейтинге личных проблем.

– Думаю, остальные опаздывают по той же причине, – Юки натянул лиловую толстовку и полез в рюкзак за новыми балетками, которые купил перед работой.

– Какие предположения насчет загадочного рождественского спектакля? – Винсент поглядел на Теодора, потом на Юки и вдруг подумал, что балет чудесным образом продлевает танцорам молодость. Здесь все выглядят на двадцать лет, даже если им тридцать пять. А может, магия заключалась в самом театре. В по-домашнему уютном Портенуме Винсент оказался сразу после балетной школы и не планировал долго тут оставаться. Маленький театр обычно служил отправной точкой для карьеры, и многие артисты стремились попасть в более престижные места. Винсент же в тайне мечтал уйти не ради радужных перспектив, а кругосветного путешествия, и поэтому приходилось танцевать, чтобы накопить на мечту. Танцевал, однако, Винсент не особо старательно, скорее, просто для души, если бы душа имела значение.

Пока Винсент думал о своей расплывчатой жизни, Юки отвечал на его вопрос:

– Даже боюсь представить, что Уильям для нас приготовил. Это вроде будет его первая оригинальная постановка. Он давно хотел отойти от классического балета и разбавить его чем-нибудь необычным, но старуха Габриэлла крепко держалась за традиции.

– Интересно, почему Пейдж всё-таки согласилась на авторский сюжет, – Винсент снова глянул на Юки, который всегда знал ответы на все вопросы, но в этот раз Юки лишь пожал плечами:

– Без понятия. Может, Уильям пообещал, что прославит ее балет на весь город. Театру уже сколько лет? Двадцать?

– В девяносто четвертом был открыт, – сказал Теодор.

– Ну вот. А знает о нем не так уж много людей, еще никогда зал не был полностью забит. Ни на балете, ни на опере.

– И новый спектакль должен это исправить? – усмехнулся Винсент.

– Возможно.

– Что исправить? – вдруг позади раздался громкий женский голос, и все резко обернулись, словно собачки по команде.

Перед ними стояла Дакота Этвуд – ведущая солистка Портенума на протяжении последних двух лет, главная причина слез всех здешних танцовщиц, любимица не только хореографов, но и вечно недовольной Габриэллы Пейдж, руководящей балетом уже несколько веков.

Дакота Этвуд – образец безупречной техники, индивидуального стиля, бьющей ключом харизмы и сумасшедшего трудолюбия.

Дакота Этвуд – балерина, которая ни дня не провела в плохой форме, всегда приходила на репетиции подготовленной и никогда не прекращала совершенствовать свое мастерство.

Дакота Этвуд – олицетворение бурлящей страсти, неутихаемого стремления к идеалу и безжалостного восхищения искусством.

Дакота Этвуд – богатая двадцатипятилетняя англичанка, в чьем роду течет графская кровь и чья семья известна всем уважаемым представителям аристократии в Лондоне.

Дакота Этвуд – воплощение изысканности и грациозности, обладательница объемных волос цвета семидесятипроцентного горького шоколада, больших внимательных карих глаз, густых темных бровей, мягких губ с бледно-красной помадой, украшенных золотом пяти проколов в ушах и стройного сильного тела, похожего на бесценную мраморную скульптуру.

Дакота Этвуд – человек, внезапно оказавшийся божеством, великолепнейшее творение матери-природы, ярчайшая звезда Вселенной, неистощимый источник жизненной силы и чудеснейший дар, чью цену невозможно угадать.

И сейчас Дакота Этвуд вопросительно смотрела на своих коллег, пока неспешно снимала бежевый пиджак и сбрасывала с ног оксфорды медно-коричневого оттенка, передав в руки застывшего Теодора кружку с остатками халвичного рафа.

– Мы говорили о рождественском балете, – Винсент поднялся с единственного в их заваленном вещами углу стула и отошел в сторону, споткнувшись о собственные ноги.

Дакота бросила на освободившееся сиденье одежду и с усмешкой спросила:

– Тоже возлагаете на него надежды?

– Кажется, это наш худрук надеется привлечь публику новинкой.

– Давно пора. В этом сезоне танцевали только «Ромео и Джульетту», «Маленького принца», «Дон Кихота» и «Золушку». Покажите мне хоть одного человека, который не жаждет разнообразия.

Винсент поднял руку:

– Мне и этих спектаклей хватает.

Дакота отмахнулась:

– Ты не в счёт, потому что тебе в принципе ничего не нужно от жизни.

– Кто сказал?

– Ты сам. Девятнадцатого сентября, когда мы ходили в клуб на Стоквелл-Роуд.

– Не помню такого.

– Давай только без газлайтинга.

Королева Портенума, как и Юки, боялась опоздать, поэтому примчалась сразу же в танцевальный зал, проигнорировав строгое правило не ходить по линолеуму в уличной обуви. К ее удивлению, Уильям Марло и сам до сих пор не явился в такой знаменательный день, когда он собирался представить уставшей после трех дней выступлений труппе свою задумку, способную превратить его в известнейшего хореографа Лондона.

Переодевшись в привычную форму: балетки, боди, синяя термоводолазка, плотные черные лосины, черные спортивные шорты и белые, как у Майи, гетры, которые они вместе покупали, когда были еще дружны, Дакота собрала распущенные волосы в гульку и, не задерживаясь ни секунды, пошла к станку. Она разместилась на противоположной от Майи стороне и почувствовала на себе тяжелый взгляд. В дни, когда им представляли новый балет, все кругом были по-особенному озлобленные, ведь они знали, кому достанется самый лакомый кусочек.

Мысленно включив в голове классическую музыку, заглушающую болтовню вокруг, Дакота начала разминку с круговых движений носком по полу, упражнения, называемого ронд де жамб партер, и так погрузилась в работу, что не сразу заметила, как рядом вырос снежной горой раздражающий Людвиг Ханссон.

– Тоже чуть не опоздала? – улыбнулся Людвиг и забросил бесконечно длинную ногу на станок. Его идеально сложенное и подтянутое тело можно было выставлять в музеях на всеобщее обозрение и брать за просмотр бешеные деньги.

– И ты?

– Пробка на Эбби-Роуд.

Дакота понимающе кивнула, но на собеседника не смотрела.

– Волнуешься? – тот продолжал улыбаться, будто ему за это платили наличными.

– С чего вдруг?

– Может, в оригинальном произведении для тебя не найдется значимой роли и тебя быстренько отправят в кордебалет.

– А тебя не отправят?

– Я же солист, – гордо произнес Ханссон.

– Будто я не лучшая балерина труппы.

– Ты же знаешь, я просто шучу.

Дакота перевернулась, чтобы сделать упражнение другой ногой и теперь уж точно не видеть самодовольное лицо шведа и его заостренные, почти эльфийские уши. Иногда она задумывалась о том, как такой мерзкий человек мог стать ее основным партнером, с которым ей приходилось столько вечеров проводить в объятиях и разыгрывать сказочную любовь. Дакоту каждый раз выворачивало от мыслей об очередном спектакле на руках у Людвига, и в последнее время ей хотелось отвести хореографов на приватный разговор и узнать, не пора ли им избавиться от Ханссона и заменить его кем-то более достойным, даже тем же Тео или Юки, а то и вовсе Винсентом, хотя последний вряд ли сможет ее поднимать, потому что весит в два раза меньше.

– Не боишься, что с Марло что-то случилось? – Людвиг тоже поменял ногу. Он заметил, с каким недовольством на него смотрят из того самого угла, и ухмыльнулся. Друзьями они становились только под чем-то, в трезвом состоянии в их кругу царила едва скрытая агрессия.

– Он придет, когда я досчитаю до шести.

– Правда? Так считай.

И Дакота тут же начала считать, взмахивая ногой в батмане и делая небольшие паузы между словами:

– Один… Два… Три… Четыре… Пять… Шесть…

Людвиг обернулся на дверь, а Дакота спокойно продолжила выполнять упражнение.

– Прошу прощения за опоздание, задержался на комиссии, – голос обаятельного, но строгого Уильяма Марло мигом поднял всех заскучавших танцовщиков с пола и стульев.

– Как ты?.. – обалдевший Людвиг вновь повернулся к Дакоте, но та уже шла в середину зала, где они обычно собирались в огромный круг и слушали все новости и объявления.

Уильям Марло с готовностью отвечал на все приветствия заждавшейся труппы, широко улыбался и потирал руки от предвкушения. Это был не слишком высокий мужчина сорока лет, с крепким и внушающим доверие смуглым телом, характерной щетиной на лице, короткими темными волосами и добрыми карими глазами. Некоторым нравилось называть между собой Уильяма медвежонком, пока он не превращался в опасного хищника, когда кто-то не выполнял его требований.

– Надеюсь, вы хорошо отдохнули после вчерашнего спектакля. Когда там у нас следующий? – Уильям глянул на белую стену, где висела огромная афиша Портенума, которую каждый месяц развешивали по всему театру, чтобы все всегда знали, с чем и когда они выступают.

– «Золушка» в пятницу, – выкрикнул кто-то из толпы.

– Ага, отлично, значит, у нас есть целых четыре дня, чтобы думать только о том, о чем я сейчас вам расскажу.

На лицах артистов мелькнули неуверенные улыбки. Абсолютная неизвестность пугала их. Абсолютное в принципе как понятие довольно страшно звучит.

– Давайте, становитесь, – подбадривал хореограф.

Вскоре все встали в привычный широкий круг и устремили свои взгляды на создателя их будущего шедевра.

Уильям в тишине обвел труппу долгим задумчивым взглядом, затем снова улыбнулся. Многие стояли в пятой позиции, готовые броситься танцевать по его приказу. Когда-то Уильям не подозревал, что может так влиять на людей и вызывать трепетное уважение, однако теперь он знал свои сильные стороны. О слабых же предпочитал не думать.

– Ну же, рассказывайте, – выкрикнул кто-то из нетерпеливых.

– Я долго добивался права на эту постановку, – спокойным и уверенным голосом начал хореограф. – Как вы знаете, Габриэлла не любительница «самодельщины», она признает только спектакли по известным мотивам, в которых не нужно сомневаться. Оригинальные идеи ее не интересуют. Возможно, именно из-за этого Портенум некоторым кажется посредственным, но в любом случае спустя годы споров, криков и даже угроз я наконец-то смогу сделать то, что хочу. А хочу я вот что, – Уильям сделал небольшую паузу и послушал, как артисты затаили дыхание. – Синтезировать классический балет с современным, отобрать лучшие элементы обоих направлений и создать нечто новое и удивительное. Я хочу, чтобы вы рассказали историю с утонченностью и энергичностью, легкостью и суровостью, чтобы вы поделились со зрителем всей палитрой чувств и продемонстрировали невообразимое мастерство, открыли внутренний мир героев и свели с ума движениями тела. Понимаете меня?

– Полностью, – сразу же ответила Дакота.

На ее румяном лице отразилось и фантастическое восхищение, и необыкновенное желание начать репетировать прямо сейчас, даже не зная сюжета и ролей. Ей безумно хотелось творить искусство, и сдерживаться получалось всё труднее. Когда дело касалось балета, Дакота превращалась в другого человека, она расцветала, веселела, добрела, все ее проблемы и недовольства забывались, что смущало других танцовщиков, которые продолжали презирать жизнь даже во время танца.

– А конкретика будет? – спросил Юки. Он не особо любил пышные абстрактные слова, ему нужна была определенность.

Уильям хмуро глянул на танцовщика. Тот явно недолюбливал его из-за того, что редко получал сольные партии, будто виноват в этом был хореограф, а не вялая творческая жилка Юки.

– Постановка называется «Легенда о лесной колдунье».

– О, это будет сказка! – Дакота даже захлопала в ладоши от удовольствия. Злобные взгляды покосились на нее.

– Она самая, – кивнул Уильям. – Прекрасная сказка о потерявшейся в лесу девушке.

– Так о колдунье же, – перебил Винсент и закатил глаза. Задумка хореографа моментально его разочаровала. Балет для слюнявых детей дошкольного возраста не особо впечатлял Гдайда.

– И о ней тоже. Но сперва милая и добрая Литтл, которая просыпается в незнакомом лесу и, преодолев страх и отчаяние, отправляется на поиски выхода и свободы.

– Мне нравится, – подала голос Майя. Слова о страхе и отчаянии моментально соединили ее с героиней, и теперь Майя знала наверняка, что обязана получить эту заманчивую роль.

– Но она ведь ищет путь не из леса, а к самой себе? – спросила Дакота, уже успев провести мысленный анализ конфликта.

Очередная порция недобрых взглядов коллег. Дакота не только танцевала лучше, но и соображала, и это лишь быстрее превращало ее в главного врага заключенного в театре человечества.

– Читаешь мысли, солнце! – Уильям подмигнул балерине. – В прошлом Литтл пережила много бед, которые, как ей кажется, сломали ее, но на самом деле она и не думала сдаваться, и ее стремление выбраться из леса символизирует не позорное бегство, а желание обрести новую себя.

– Вы так красиво говорите… – Майя снова попыталась обратить на себя внимание, но хореограф не отреагировал на ее комплимент.

– Как вы знаете, всё это нужно передать в танце. И события из прошлого, и трудности настоящего, и, что самое главное, видение мира Литтл, ее чувства и переживания. В каждом шаге, позе, прыжке, повороте должна отражаться ее яркая индивидуальность.

Идея всё больше захватывала артистов и уносила в тот самый темный пугающий лес, где их поджидало множество неожиданностей и препятствий. Все уже тихонько начинали делиться друг с другом размышлениями, гадать, какие же партии приготовил для них Уильям, в чьей гениальности они не сомневались.

– А я не понял, – Людвиг выступил вперед, расправив плечи и подняв подбородок. – Какая главная мужская роль?

– Мы и без мужчин обойдемся, – ответила Дакота в надежде, что Уильям сейчас подтвердит ее слова. Она так мечтала избавиться от компании Ханссона, и теперь были все шансы, что это действительно произойдет. Дакота верила в силу оригинальных сюжетов.

– Главных, можно сказать, ролей две. Литтл и та самая лесная колдунья, с которой ей предстоит встретиться и сразиться. Все остальные эпизодические, они помогают раскрыть…

– Нет, постойте, – перебил Людвиг и подошел ближе к хореографу, чтобы тот почувствовал превосходство подобного богу Людвига в росте. – Это не по правилам. Всегда есть герой и его возлюбленная или же героиня и ее возлюбленный. Это не просто канон, это то, ради чего люди читают книги, смотрят фильмы и приходят в чертов Портенум по вечерам.

– Мы здесь, чтобы нарушать правила. К тому же в мире есть нечто, что способно перехватить дыхание сильнее любви.

– Поиск себя? Очень увлекательно!

– Нет, я о другом.

Уильям Марло резко замолчал. Казалось, он не хотел делиться с артистами истиной, спрятанной в новом балете. Замолчали и остальные.

Спустя пару мгновений хореограф махнул рукой, цепь разорвалась, и Уильям вышел из круга любопытства. Он направился к большому магнитофону, который стоял в этом зале уже десяток лет и совершенно невообразимым чудом продолжал работать.

– Ну? Что же сильнее любви? – Людвигу не терпелось получить ответ. – Я не помощник Амура, меня любовь волнует не в первую очередь, но я говорю от лица большинства людей и от лица человека, который хочет знать, какая роль ему достанется в новом балете.

– Ханссон, уймись, – раздраженно бросил хореограф, пока выбирал диск с музыкой для разминки. Он не любил, когда с ним спорят такие пустышки. – Возлюбленный будет. Я же сказал, что Литтл пережила много несчастий в прошлом, и одно из них как раз возлюбленный, разбивший ей сердце.

– О, – произнес Людвиг. – Жестоко.

– Этот опыт в некоторой степени определит то, какой Литтл хочет выбраться из леса.

– А что там с колдуньей? – спросила Дакота. Она была рада, что Людвиг удовлетворил свое любопытство и теперь не будет больше возникать. Пусть исполняет себе роль никому не нужного возлюбленного и не вмешивается в великие дела.

– А вот колдунья – главный ключ ко всему.

– Можно подробнее? – попросила Майя. Что-то ей подсказывало, что эти две роли им предстоит разделить с Дакотой.

– Боюсь, пока без подробностей, – ответил Уильям и нажал на кнопку магнитофона.

Из динамиков полился «Полет» Людовико Эйнауди. У танцовщиков оставалось десять секунд занять места у станков. Пока они разлетались, как бабочки, по огромному залу, Уильям продолжал свою речь:

– Не хочу сразу раскрывать все карты. Я решил, что будем репетировать, придерживаясь хронологии сюжета. Каждый день вы будете узнавать новые вариации и танцевать, полностью отдаваясь моменту и не думая о будущем. Чтобы передать боль, вы должны думать, что эта боль с вами навсегда, а не знать, что через несколько минут выглянет солнце. Мы будем проживать «Легенду о лесной колдунье» так, как это будут делать зрители. О всех приключениях и встречах вы узнаете тогда, когда придет их время, и ни минутой раньше. У нас есть восемь недель до премьеры, запланированной в начале декабря, и всё это время вы будете узнавать историю и учить партии, пока я не расскажу вам всё целиком и окончательно не распределю роли. Я говорил, что мой новый балет не похож на прошлый опыт, и я вам это докажу. Но сначала мы все вместе разогреемся.

Плие, релеве, махи, наклоны, подъемы и повороты – всё это заняло тела танцовщиков на ближайшие полчаса. Под медленную завораживающую музыку балетная труппа старательно готовилась к первой репетиции, к разучиванию антре постановки, экспозиции, которая должна увлечь будущих зрителей и их самих с первых же движений.

Дакота Этвуд едва сдерживала себя, чтобы не закричать от радости. Ей хотелось кружиться по залу с закрытыми глазами и воображать себя одинокой несчастной Литтл, на чью долю выпало много несчастий. Но ведь то, что не убивает нас, делает нас сильнее, и Литтл тоже станет сильной и смелой, и уверенной, и независимой, той, кем хочется восхищаться и кого хочется боготворить. Она станет идеальной героиней в идеальном исполнении.

Эта роль создана для Дакоты.

Дакота создана для этой роли.

И ничто не изменит придуманный ею закон.

Дакота считала Портенум своим личным театром, где она управляла потоком жизни из-за кулис. Конечно, она пока не могла решать, какие спектакли они будут исполнять, что позволялось многим известным прима-балеринам, но она хотя бы обладала властью получать желанные роли.

«Легенда о лесной колдунье» – то, чего Дакота ждала не первый год, то, что способно поднять ее на новый эмоциональный и профессиональный уровень, то, что изменит ее сумасшедшую жизнь, полную безобразной драмы, к лучшему.

Увлекательное приключение ждало Дакоту, и она была готова к нему.

Только вот она не знала, что путь к успеху ей придется разделить с той, о чьем существовании Дакота пока даже не подозревала.