Читать книгу На краю сцены - Группа авторов - Страница 3

«Легенда о лесной колдунье»

Часть первая

Литтл — Дакота Этвуд / Майя Уэллс / Ивонн Барруа / Аманда Брукс

Четыре ворона – Юки Като, Эдмунд Картер, Луи Дюран, Брайан Эдвардс

Три сойки – Николь Хокинс, Йонг Сон Пак, Алита Серрано

Лес / воспоминания – кордебалет

Занавес раздвигается.

Загорается тусклый белый свет, символизирующий луну, и неторопливо освещает неподвижный кордебалет в темно-зеленых нарядах. С первыми звуками симфонического оркестра артисты оживают, словно после долгого сна, и синхронно исполняют выразительный танец ночного леса, безмолвного и таинственного, как затонувшая тысячелетия назад цивилизация. Кордебалет долго кружится по сцене опавшей листвой, слаженность и точность движений артистов завораживает и не отпускает. Высокие ноты фортепиано пронзают зал, и артисты вдруг перемешиваются и разбегаются в стороны, подхваченные холодным порывистым ветром.

Обстановка накаляется, и под громкий низкий пассаж контрабаса на сцену вылетают из-за кулис дикие черные вороны. Они исполняют па-де-катр с утрированной жестикуляцией, резкостью и ускорением, стараясь внушить страх и предупредить об опасностях волшебного леса. Вороны вихрем проносятся по сцене, то одновременно совершая пируэты, стремительные хлесткие фуэте, то подпрыгивая ввысь, исполняя элевации и устремляясь к черному беззвездному небу. Они – охранники, судьи и палачи, чьи сильные крылья способны нанести смертельный удар любому, кто попадется им на пути. Их вера в собственную непобедимость околдовывает, страх смешивается с восхищением, и, когда вороны скрываются, мир без них уже не тот, что прежде.

Под легкое звучание скрипки и флейты луна сменяется ранним утренним солнцем, вся сцена медленно светлеет, и даже высокие деревья кажутся теперь умиротворенными. Их длинные ветви плавно покачиваются в па балансе и тянутся к ласковым лучам, которые освещают мирно спящую Литтл, свернувшуюся клубочком в светло-голубой пачке на голой земле. Она укрывается от непослушных лучей, но они настойчиво будят ее и заставляют открыть сияющие глаза и взглянуть на дивную картину природы.

Литтл осторожно садится и с неподдельным интересом озирается, видит окружающие ее деревья и понимает, что оказалась вовсе не там, где засыпала. Испуганная, она становится на полупальцы и исполняет десяток пируэтов в надежде, что, кружась, вернется в свою постель, но лес никуда не исчезает и все также приветственно машет ей после нескольких вращений ан дедан. Маленькими несмелыми шажками па-де-бурре Литтл движется по лесной поляне, устремляя взгляд и руки в манящую даль, словно желает почувствовать спасение от проглотившего ее леса, но не находит его даже тогда, когда произнесены молитвы.

Новая волна страха толкает Литтл в жете антрелясе к зеленым ветвям, и перекидными прыжками одинокая девушка движется сквозь деревья, еще больше запутываясь и теряясь в бесконечном лабиринте. Ее танец долог, труден и замысловат, каждое движение точно, резко и остро, ведь Литтл торопится на свободу, но ее спешка не оправдывается, и на встревоженном лице кричит безысходность.

Литтл падает духом, и прежде чем погрузиться в глубокую печаль о кончине своей судьбы, она последний раз прыгает в па-де-ша и опускается на колени в безмолвных рыданиях.

Судьба никогда не щадила юную Литтл. Ей приходилось трудиться не покладая рук, ухаживать за больной матерью, сталкиваться с предательством, ложью и злобой и едва сводить концы с концами в мире, который отвергал ее и насмехался над девичьей мягкостью, отзывчивостью и добродушием. Однажды у нее был жених, но он разбил ей сердце на тысячу кровавых осколков, и с тех пор Литтл не помнит, что такое радость.

Фортепианная музыка разливается беспокойным морем, и перед Литтл мелькают печальные картины из ее недолгой, но тяжелой жизни. Воспоминания хватают и уносят ее, однако неожиданно Литтл понимает, что она ведь обладает удивительной волей, которая помогала пробираться через мучительные невзгоды. Литтл вдруг осознает, что у нее нет права сдаться прямо сейчас, она не может подвести близких и себя саму.

Она должна найти выход.

И как только Литтл становится в изысканный аттитюд, к ней спускаются с ветвей прекрасные сойки с ярким оперением и зовут готовую к новой борьбе Литтл за собой. Исполняя резвые прыжки па-де-сизо, сойки кружатся вокруг своей гостьи, восхваляют ее утонченное очарование, а Литтл лишь скромно улыбается и тянется к птицам, как к родным сестрам. Сойки вдохновляют ее своей жизнерадостностью и чудным танцем, который еще больше убеждает Литтл, что она не смеет опускать руки, ведь ее путь еще не окончен. Она побежит за веселыми птицами, доверится их глубинным знаниям, и они помогут ей выбраться из беспощадной клетки.

А если нет, Литтл сломает клетку.

***

– Стоп! – Уильям поднял руку, и бодрая музыка фортепиано сразу же оборвалась. За годы работы молчаливый Энди привык, что на репетициях композиция длится в среднем одну минуту, и его просят резко остановиться, а потом начать играть заново чаще, чем он доходит до середины. Таков удел музыкантов, которые работают с принципиальными хореографами, готовыми исправлять каждую ошибку недалеких артистов, и Уильям Марло был как раз из тех, кто не прощал погрешности и требовал моментального исправления.

Когда в зале повисла тишина, Уильям не позволил долго ею наслаждаться:

– Ивонн, что ты сегодня ела?

Танцовщица озадаченно посмотрела на явно недовольного ее танцем хореографа и не поняла, действительно ли ей нужно отвечать. Делиться подробностями своего питания, тем более при всех, желания у Ивонн не было. Она знала, что другие думают о ней всякие мерзости, мол, она сидит на жесточайших диетах, питается парами горошин и пьет только минеральную воду. Но как бы ей не хотелось объяснить, что все у нее в порядке, убеждать труппу в своей нормальности казалось еще более глупым, будто ее заботит их мнение и она нуждается в их одобрении. Здесь никто не знал сострадания, и Ивонн Барруа считала, что лучше просто игнорировать любые сплетни вместо того, чтобы носиться за коллегами и умолять поверить в ее правду.

Уильям скрестил руки на груди и терпеливо ждал ответ. Остальные с хитринкой в глазах переглядывались в ожидании чужого провала. Ивонн же смотрела своими серо-зелеными глазами на хореографа и молчала. Она вытащила из заплетенных волос карамельную прядь и теперь накручивала ее на палец, представляя, что закручивает в неразрывное кольцо громкий позыв расплакаться. У нее не было права плакать, и Ивонн убеждала себя, что Уильям не собирается разнести ее танец в пух и прах. Однако на ее веснушчатом лице эмоции проступали сильнее, чем того хотелось, и Уильям добавил:

– Не надо так пугаться, это обычный вопрос.

– Овсянку. У меня из-за температуры аппетит не очень, – прошептала Ивонн. Одну репетицию она уже пропустила и больше не собиралась пропадать дома, пока другие разучивают вариации и пробивают себе путь к ролям.

– Густую или водянистую?

– Не знаю.

– Мне кажется, водянистую, потому что танцуешь ты именно так.

– А есть связь? – серьезно спросил Юки. Он стоял возле зеркала и наблюдал за переволновавшейся Ивонн, воплощающей своим внешним видом идею маленького легкого перышка. Она была довольно приятным человеком, даже милой, когда не ныла о несправедливости, как, впрочем, и все тут, даже он сам, но танцевала посредственно, и ей давно нужно было взять себя в руки, особенно если она хотела получить роль Литтл.

– Конечно, вы же знаете поговорку. Ты то, что ты ешь.

– А если я ничего не ем? – усмехнулась Майя и прошлась долгим взглядом по Ивонн, подчеркивая, что речь вообще-то идет о ней. Француженка, которая больше курила и вздыхала, что ее не замечают, чем старалась улучшить свое никуда не годное мастерство, забавляла Майю, и Уэллс не могла дождаться, когда Уильям прекратит этот бессмысленный цирк и отправит бесхребетную Ивонн обратно в кордебалет. Давать ей шанс продемонстрировать первые вариации Литтл было явно не лучшим решением, и ему уже пора было это понять.

– Советую есть побольше фруктов, красных и оранжевых, возможно, они добавят тебе сочности и энергии, – Уильям не шутил, и от этого Ивонн смущалась еще больше.

– Я могу повторить? – неуверенно спросила Барруа дрожащим голосом. Она хотела доказать, что способна хорошо танцевать и без разноцветных фруктов.

– А ты действительно можешь? По-моему, тебе лучше отдохнуть. Аманда! Твоя очередь, – Уильям обернулся к зеркалам, где на полу сидели и растягивались потенциальные участники вступления постановки, и поискал глазами следующую жертву. Сегодня он собирался критиковать всех. Как и во все последующие дни, потому что результат он ожидал от своих марионеток исключительный.

Аманда поднялась и поторопилась в середину зала. Ивонн же выбежала, прихватив свою сумку. Дверью она не хлопнула, хотя ей очень хотелось.

– Пошла закупаться яблоками, – Майя расплылась в зловещей улыбке.

– Сначала только выкурит пачку или две, – усмехнулась и Николь, за которой уже закрепили роль одной из соек, чем та очень гордилась.

– Вы ничем не лучше ее, – Дакота встряла в беседу. Она вновь и вновь повторяла вариации чуть поодаль, но их противные шуточки, отдающие чем-то болотным, хорошо слышала.

– Но ты зато лучше, да? – Майя скривилась, будто разговаривать с Дакотой доставляло ее физическую боль.

– Да, но я не позволяю себе такой подлости.

Уэллс раскрыла рот, чтобы напомнить Этвуд все те подлости, что та провернула с ней за три года, но потом передумала: слишком много свидетелей тогда узнают постыдные подробности о скверном падении Майи с Олимпа, о которых та предпочла бы забыть. Только вот воспоминания бились в ее сознании, как сумасшедшие, и никуда не собирались уходить даже под прицелом.

– Уильям, я еще нужна здесь? – Дакота позвала хореографа, но тот был увлечен танцем Аманды, точнее, ее грубыми ошибками и недостаточной живостью, поэтому лишь махнул головой. Балерина выполнила всё, что от нее требовалось, и на время могла заняться другими делами.

Послеобеденная репетиция начнется только через три часа, и Этвуд решила поискать раздосадованную Ивонн и предложить ей вместе перекусить. Она сначала подумала дождаться Тео с его плановой репетиции и как обычно провести перерыв с другом, но потом поняла, что по-настоящему хочет утешить Ивонн, хоть и знала, что ее утешения не подарят бедняжке партию Литтл.

Литтл была предназначена Дакоте, и Этвуд окончательно убедилась в этом, когда самой первой продемонстрировала все идеально выученные и искусно исполненные вариации антре, тем самым задав остальным танцовщицам планку, до которой ни одна из них не могла дотянуться.

Когда Дакота пришла к гримеркам, где проход почти не освещался благодаря надуманной экономии света, и уже собралась заглянуть в одну из них, из-за угла выглянул Винсент в мягком халате поверх танцевальной формы и с обручем в виде кошачьих ушек на голове. В руках он держал термокружку, и всё в этой ситуации говорило о том, что танцевать Глайд не торопится, хотя прошло уже два часа с начала первой репетиции.

– Ты чего здесь? – не смогла скрыть любопытство Дакота и махнула в сторону старинных красных кресел, где танцовщики Портенума постоянно делились переживаниями либо же выясняли отношения.

Винсент уселся и, зевнув, ответил сухим голосом:

– Пришел на работу и уснул.

– И никто не разбудил?

– Какое кому дело.

– А чего уснул-то?

– Ночью поспал только четыре часа.

Дакота ахнула. Свой организм она бы в жизни не решилась так мучать. Здоровое питание и здоровый сон помогали ей поддерживать красоту тела и лица.

– Что-то случилось? – Дакота добавила в вопрос беспокойные нотки.

– Шесть пинт пива и танцы до утра.

– Опять пил? Винс, ты же так расклеишься даже до двадцати семи.

– Уже расклеился, как видишь.

Такое наплевательское отношение к своему существованию до ужаса пугало. Дакота не представляла, как можно пускать жизнь на самотек, перед ней всегда стояли масштабные цели, которых срочно нужно было добиться. Впадала она в отчаяние только тогда, когда мечты не сбывались, а это случалось редко, ведь у нее имелся талант, упорство и деньги.

– Знаешь, тебе пора взять свою жизнь в руки.

– В свои руки? Ну уж нет, обойдусь. Могу отдать ее в твои руки, если тебя и правда это заботит. Лично мне уже без разницы.

Винсент сделал глоток из кружки и плотнее запахнул свой темно-синий халат, будто вдруг почувствовал холод. В действительности же он не чувствовал ничего. Каждый раз после ночного загула следующий день проходил для Глайда в тумане, вся его бодрость потухала, оставался только невеселый юмор, от которого остальные предпочли бы избавить себя. Выслушивать жалобы еще и от Винсента труппа не желала, у всех хватало своих проблем. Однако в этот раз Дакота пришла в Портенум настолько счастливой из-за появления в своей жизни Литтл, что была готова одарить счастьем и других артистов, даже если это счастье заключалось в обыкновенном разговоре по душам.

– Винс, почему ты так говоришь?

– Потому что родители, как ты знаешь, долго держали мою жизнь в своих руках и творили с ней всякие извращения, а когда отдали мне ее обратно, выпотрошенную, как курицу, то было уже поздно, я научился и привык обходиться без нее. Так что теперь мне незачем ее беречь, и я делаю всё что угодно, не переживая о последствиях.

Разговор свернул на самую скользкую дорожку, на родителей Винсента, которые с детства лепили из сына будущего премьера балета, хотя тот никогда не тянулся к танцевальному искусству. Винсент не мог простить семье того, что они бездушно провернули с ним, и каждый раз, оказываясь в неустойчивом положении, начинал вслух вспоминать и ненавидеть родню, как это обычно делают по пьяни с бывшими.

– Если ты не хочешь заниматься балетом, то уйди из театра, – таково было мнение Дакоты, и она не раз говорила это Глайду.

– И что я буду делать? – всегда отвечал тот. – Я же ничего больше не умею. Пока я не пойму, как зарабатывать другим способом, мне придется торчать в этой помойке.

Дакота ничего не ответила. Винсент вдруг оскалился:

– Знаешь, ты такая наивная. Думаешь, будто все живут счастливо-богато просто потому, что у самой нет никаких проблем. Безлимитный счет, прекрасные отношения с людьми, все сольные партии – сказка, а не жизнь. Разочарования в твоем мире не случаются.

Такое абсурдно лживое заявление моментально подняло Этвуд на ноги. Вся интимность беседы исчезла как по щелчку, и теперь Дакота глядела на сонного и безобразного Глайда без капли сочувствия. Зря она вообще проявила внимание к нему, в театре лучше думать только о себе.

– Если я не треплюсь с похмелья, это не значит, что у меня всегда всё хорошо.

– У тебя даже похмелья не бывает, принцесса ты наша.

Винсент тоже поднялся. Его ждала скучная репетиция, и как бы сильно Глайд ей не противился, все-таки он должен был попасть хотя бы на последние полчаса, чтобы окончательно не разозлить репетитора.

Когда мрачный коридор опустел, Дакота глубоко вздохнула и выдохнула. Ей приходилось прикладывать неимоверные усилия, чтобы сохранять душевное равновесие в Портенуме. Она любила театр как идею, но реальность постоянно сводила ее с ума, и Дакота уже с трудом поддерживала свою известную безупречность. Иногда ей казалось, что в ее резервуаре стабильности оставалась лишь одна крохотная капля, и, когда эта капля исчезнет, всё внутри Дакоты рухнет, и из-под громадных обломков выберется кто-то другой, уродливый и жалкий, как и большинство людей.

Настроение заметно испортилось. Ни о какой Ивонн думать уже не хотелось, и Дакота не думала. Она отправилась в собственную гримерку, где собиралась почитать на твердом диване глупую книгу из пыльной стопки под столом, оставленной кем-то из прошлых обитателей.

Свою небольшую комнату Дакота ни с кем не делила с начала сезона: ее соседка по гримерке летом ушла из театра, а другие коллеги не особо рвались объединиться с ненавистной им Этвуд, что Дакоте играло только на руку, и она чувствовала себя полноправной владелицей потрепанного убежища, где половину пространства занимал диван со шкафом, а вторую половину – два огромных стола с зеркалами и многочисленными выдвижными ящиками. Дакота всегда считала себя человеком крайне организованным, однако творческий беспорядок в гримерке выдавал ее: повсюду валялась повседневная одежда, танцевальная форма, костюмы для выступлений; на обоих столах лежали не только расчески, косметика и украшения, но и немытые чашки, контейнеры от еды, раскрытые пачки шоколадного печенья, пуанты, монеты; на полу в разных местах стояли высокие фикусы, которые Дакота лично притащила, чтобы поддерживать кислород в гримерке; на стенах висели распечатанные фотографии и вдохновляющие картинки, но больше всего внимание привлекал огромный постер «Черного лебедя». Фильм много значил для Дакоты с тех самых пор, как она его впервые посмотрела, ведь она, как и Нина, стремилась к совершенству и была на все готова ради достижения своей цели.

– Что у нас тут имеется? – Дакота села на пол, укутавшись пледом для уюта, и принялась разбирать чужие книги. – «Повелитель мух», «Миссис Дэллоуэй», «Черный принц», «Коллекционер», «Смерть героя», «Заводной апельсин». Стопка несчастного студента английской литературы.

В итоге Дакота остановилась на романе Вирджинии Вулф, потому что, во-первых, хотела таким жестом поддержать женщин как писательниц, а во-вторых, ей нравилось имя Вирджиния, и она даже не раз говорила об этом их хореографу Вирджинии Клауд, поставившей в театре «Маленького принца» и «Золушку».

Дакота включила электрический чайник, насыпала кофе в последнюю чистую чашку и разместилась с книгой на диване. Она уже открыла первую главу и приготовилась погрузиться в чужой поток сознания, как вдруг заметила на другом конце дивана, среди милых декоративных подушек, маленький золотистый блокнот. Раньше он здесь точно не лежал, ведь в хаосе своих вещей Дакота отлично разбиралась, и поэтому неожиданная находка удивила балерину. Она пролистала неизвестный блокнот и поняла, что держит в руках чей-то скетчбук, где на каждой странице красовались всевозможные наброски карандашом: фрукты, лица, животные, вещи, пейзажи, здания. Кто бы всё это не рисовал, Дакота не сомневалась, что владелец блокнота одержим своим делом и готов превращать действительность в живопись в любую секунду. Этого повода Дакоте Этвуд хватило, чтобы начать уважать таинственного художника.

Однако, как скетчбук оказался в ее гримерке, Дакоте еще предстояло узнать. Она внимательно осмотрела комнату в поисках других незнакомых ей вещей и обнаружила подозрительную бордовую спортивную сумку в темном углу.

– Интересно, – протянула Дакота и отложила книгу, так и не начав читать.

Она подошла к шкафу и с любопытством заглянула внутрь. На всех вешалках висела ее одежда, а на нижней полке стояла ее обувь, но Дакота чувствовала неладное.

Или кто-то случайно, а может, целенаправленно заглянул к ней в гримерку и забыл здесь свои вещи, или же у них в труппе на самом деле появилась новая танцовщица.

– Очень интересно, – снова произнесла Дакота вслух и закрыла дверцы шкафа.

Как раз в этот момент закипел чайник, и Дакота переключилась на кофе, хотя ее мысли все еще кружились вокруг вероятной соседки, о которой ее никто даже не предупредил, словно Дакота со своими привилегиями ведущей солистки ничего не значила.

Пока она размышляла о вероятных изменениях в их труппе и помешивала ложкой сахар в чашке, в дверь постучали, и не успела балерина ответить, как в гримерке появился довольный, но явно уставший после репетиции Теодор. Он помахал ей рукой в знак приветствия и с выдохом облегчения упал на диван.

– Будешь? Вода только закипела, – Дакота кивнула на банку кофе.

– Я лишь на минуту заглянул, еще к себе даже не заходил, – Норман указал на свою спортивную футболку и штаны, в которых занимался.

– Значит, не будешь?

Теодор немного подумал о перспективе провести десять минут с подругой и ответил:

– Ладно, давай.

Дакота улыбнулась.

– Тогда помой себе чашку.

– Как гостеприимно с твоей стороны. Мы когда пойдем обедать? Я сегодня по-особенному голоден.

– Чуть позже, я только сначала разберусь, кого мне подсунули.

– Куда подсунули?

– Да вот сюда, – Дакота взмахнула рукой. – Видишь блокнот? Он не мой.

Теодор сначала кое-как отмыл налет на чашке, а затем взял симпатичный золотистый блокнот и тоже пролистал его, чуть медленнее и внимательнее.

– Ого, здесь есть твой туалетный столик. Такие же вазы с цветами.

Дакота пригляделась и поняла, что Тео прав: три букета красных роз у зеркала были явно нарисованы сегодня прямо в гримерке.

– Я сразу поняла, что она без рисования жить не может.

– Почему в твоем голосе не слышно дружелюбия?

– У меня украли одиночество. Разве я могу радоваться?

– Да ладно, может, она милашка.

– Еще хуже. Одна милашка сегодня чуть не разревелась на репетиции, а другие смеялись над ней. Меня чуть не вырвало от отвращения.

– Ты про Ивонн?

– Уже знаешь?

– Нет, это просто логично.

Дакота ухмыльнулась. Репутация Ивонн Барруа опережала ее саму.

Балерина села рядом с Теодором, сбросила взволновавший ее блокнот на пол и с улыбкой посмотрела на своего единственного настоящего друга в театре. Она обожала доброго, честного, понимающего Тео, а он обожал ее, импульсивную, бесстрашную, оригинальную, и их взаимоотношения, основанные на доверии и уважении, длились уже очень долго, еще с тех дней, когда они учились в знаменитой балетной школе в центре города, куда попадали не только самые способные ученики, но в первую очередь те, чьи семьи могли оплачивать дорогостоящее обучение.

Родители Тео владели серьезным бизнесом в сфере программного обеспечения, и он никогда не знал финансовых ограничений, хоть и не пользовался всеми возможностями своего кошелька, потому что парень он по своей натуре был простой и даже сейчас жил в обыкновенной квартире, довольно крупной, однако все-таки не в собственном доме, куда Дакота перебралась сразу же, как только достигла совершеннолетия.

Отец Дакоты занимал должность финансового директора в крупной автомобильной компании, а ее мать работала скульптором-фрилансером, однако она чаще творила искусство для себя, чем для других, потому что у нее имелось приличное наследство. Брат матери, граф Денби, всегда поддерживал свою любимую племянницу во всех начинаниях и с радостью вкладывал деньги в балетную школу, чтобы наверняка обеспечить Дакоте счастливое пребывание и успех, хотя та не сомневалась, что и сама смогла бы достигнуть высот, потому что была рождена для балета. И балета не в затерянном Портенуме, а для огромной сцены, может, даже той, что находится в Париже, и танцовщица часто об этом думала и гадала, как же ей поскорее перейти на следующую ступеньку своего величия и славы.

За пятнадцать лет дружбы Теодор научился иногда угадывать мысли Дакоты, и сейчас, пока они сидели напротив друг друга и пили крепкий кофе, набираясь сил после первой репетиции, он почувствовал, о чем там задумалась.

– Чуть не забыл! – спохватился Теодор и одним глотком опустошил чашку. – Я же с новостями пришел. Сейчас такое расскажу, ты обалдеешь.

– Выкладывай.

– Мне Винс только что сказал, а ему сказал вчера в клубе какой-то парень из труппы, что Уильям не просто так волнуется из-за нового балета…

– Естественно, – перебила Дакота. – Он вечность ждал, чтобы его поставить.

– Да подожди, не только в этом дело. Винс говорит, что легенда о колдунье должна быть идеальной еще и потому, что на премьеру придет сама Одри Эддингтон. Ты можешь в это поверить? – глаза Теодора засверкали от радости.

Произнесенное имя в новой истории балета считалось священным, поэтому Дакота даже не сразу нашлась с ответом.

Амбициозная, уверенная и красивая, несмотря на то, что ей было уже за пятьдесят, Одри Эддингтон руководила Королевским балетом последние десять лет, и при ней и без того известный на весь мир балет прославился еще больше, потому что она стремилась удивлять зрителей, а не держалась за традиции, как их Габриэлла Пейдж, которую давно нужно было сместить и заменить Уильямом Марло, к чему тот, впрочем, откровенно стремился.

Если Одри Эддингтон решила посетить Портенум, то явно не из-за желания приятно провести вечер, для этого она могла выбрать миллион других способов. Она собиралась найти здесь самых лучших артистов и вытянуть их из пучины неизвестности, дать им возможность проявить себя в театре, где билеты на каждый балет разбирают за полгода. Дакота не просто догадывалась об истинных планах легендарной женщины, она нисколько не сомневалась в своей правоте.

Мольбы были услышаны. Теперь Одри Эддингтон придет к Дакоте и протянет ей свою руку, чтобы заслуженно возвысить балерину Портенума.

– Это же не просто слухи? – в миг брови Дакоты сошлись, и лицо приняло серьезный вид.

– Вообще-то я бы назвал это слухами, потому что источник довольно сомнительный. Винс даже имени того парня не помнит, говорит, имя на «М». Вот настолько ему безразличны коллеги.

Дакота нахмурилась еще больше.

– Я с ним говорила сегодня, и он не упомянул Одри.

– Может, забыл.

– Или просто решил скрыть, будто я не узнаю. Мы с ним вроде как поругались.

– Почему?

– Да так, ерунда. Нам бы лучше поговорить с тем парнем и узнать подробности. В труппе есть Майкл и Мэтт, так что это кто-то из них.

– Не представляю, где кто-то из кордебалета мог услышать информацию о планах худрука Королевского.

– Этот вопрос надо задать в первую очередь.

– Вряд ли это Майкл, он бы с Винсом пить не пошел.

– Почему?

– Он же женат. И у него есть дети. Хоть у кого-то из нас.

Дакота улыбнулась. Если бы Винсент того захотел, то потащил бы с собой в клуб даже женатого мужчину, но Майкл со своими рыжеватыми волосами и расплывчатыми чертами лица в принципе вряд ли бы заинтересовался подобным. В таком случае ставить нужно было на сурового Мэтта, на десяток старше юного артиста.

– И все-таки я надеюсь, что нас не обманули, – сказал Теодор. – Одри – волшебный ключ к успеху. Хотел бы я, чтобы она выбрала нас.

– Не думаю, что она собирается перетащить на свою сторону весь Портенум. Выберет кого-то одного.

– Тебя? – улыбнулся Теодор.

Дакота ни капли не изменяла себе. Она еще ни одного дня не притворялась, что ее ценность мала, наоборот, она всегда подчеркивала свою значимость, и то, с какой чистой убежденностью Дакота говорила об этом другим, заставляло верить ее словам.

– Согласись, вариантов мало.

– Что насчет Майи? Твоя главная соперница.

– Майя скоро сломается от зависти, боюсь, ее однажды даже из Портенума выгонят.

– Когда мы пришли, она блистала. Не знаю, как ты уничтожила ее, но это произвело впечатление на всех, поверь мне, – Теодор снова посмотрел на подругу с восхищением.

– У меня есть свои методы, – загадочно ответила Дакота и рассмеялась. – Ладно, иди, я хотела почитать. В полвторого встретимся у входа, пойдем в кафе.

Теодор послушно поднялся и поставил чашку на стол рядом с парой новых пуантов.

– И насчет твоей новой соседки… Не заглатывай ее целиком, хорошо?

– Посмотрим на мой аппетит.

Теодор снова помахал рукой, теперь уже на прощание, и вышел в громкий коридор, где туда-сюда сновали артисты после репетиции. Дакота сразу же закрыла за ним дверь на ключ. Оставшись наедине с собой, она впервые осознала, как громко и быстро бьется ее сердце из-за полученных новостей.

Она каждый день просила вселенную дать ей шанс. Возможность. Перспективу. И вот сначала у Дакоты появилась славная Литтл, а теперь еще ее ждала встреча с великой Одри Эддингтон.

Неужели все мечты станут явью?

В памяти всплыл неприятный разговор с Глайдом. Он обвинил ее в том, что у нее идеальная жизнь, а она не согласилась, потому что на самом деле считала, что до рая, который виделся Винсенту, ей еще далеко, к тому же она отлично помнила все те слабости, которым тайно поддавалась в недалеком прошлом. Но вдруг ее тихие страдания готовы прекратиться? Вдруг новая жизнь стоит у самого порога?

Дакота подошла к запачканному помадой зеркалу и посмотрела на свое отражение. Привлекательная девушка с большими горящими глазами смотрела на Дакоту. Выглядела ли эта девушка как балерина Королевского балета? Походила ли она на звезду мирового масштаба?

Взгляд упал на новые, не познавшие жестокости пуанты. Дакота еще не успела пришить к ним молочного цвета ленты и решила, что займется этим уже на следующей репетиции во время перерыва.

Она вернулась на диван и взяла брошенную книгу. Если поток сознания Вирджинии Вулф не скроет ее собственный, то у Дакоты появятся вопросы к литературе.

Невинный блокнот на полу раздражающе перетягивал внимание на себя. Дакота не выдержала и вырвала страницу с незамысловатым рисунком своего столика. Спрятав помятый листок в карман, она приступила к чтению.

***

К началу второй репетиции об Одри Эддингтон знала уже вся труппа. Слухи разнеслись молниеносно между артистами, и за каждой дверью, в каждом углу говорили только о неподражаемом худруке Королевского балета, о котором можно было только мечтать и плакать.

Если до этого момента «Легенда о лесной колдунье» еще могла кого-то смущать, теперь же новая постановка виделась всем танцовщикам даром, отправленным в их театр прямо с небес по облакам.

Уже никто не сомневался: если хочешь запомниться Эддингтон, нужно получить сольную партию и как можно дольше продержаться на сцене. Главное – выделиться, и артисты труппы сгорали от желания узнать, какие еще важные герои запланированы у Уильяма Марло.

В танцевальном зале стояла непривычная суматоха. Обычно вялых и по большей части печальных танцовщиков сейчас же было не остановить, и они обсуждали новости между собой, а когда заходил кто-то новый, то сразу же повторяли всю беседу заново, просвещая тех, кто не знал всех подробностей, вероятно, надуманных, но все-таки всплывших на поверхности скромной жизни труппы.

Больше всего обступили Мэтта, главного виновника торжества. Он клялся, что уже не помнит, откуда узнал о планах Эддингтон, мол, у него так много знакомых, что невозможно держать в голове разговоры с каждым из них. Никто ему не верил, но Мэтта это не заботило. Он пытался вырваться из ловушки, но едва ли у него это получалось.

Задумчивый Юки разминался в компании Ивонн, с трудом вернувшей себе радостный вид после первой репетиции, и некоторое время они не говорили друг с другом, как вдруг из Юки мощной волной выплеснулись ранее спрятанные эмоции и целиком обдали тихую Ивонн:

– Все так копошатся и переживают. Верят, что у них есть шансы выбиться из толпы. И ведь они и правда есть, потому что впереди еще целый спектакль, там может быть еще десяток сольных партий. А мне уже вручили па-де-катр и сказали, будь здоров. Марло меня терпеть не может. Я чувствую это на всех возможных уровнях. А ведь я даже не знаю, чем заслужил такую милость.

Ивонн отреагировала сразу же:

– А мне кажется, что он ненавидит как раз меня, всех остальных же любит, как лучших друзей.

– Тебе хотя бы он дал шанс. Меня и не думал рассматривать на роль возлюбленного или еще кого-нибудь значимого.

Ивонн ненадолго задумалась, а потом, понизив голос, сказала:

– Думаю, он просто хотел посмеяться надо мной. Когда придет, скажет, что шутка удалась, и я могу спокойно возвращаться туда, где мне самое место.

Юки мельком взглянул на Ивонн. Она тянулась на полупальцах ввысь к воображаемому солнцу и по-детски улыбалась, словно ничего страшного и не произошло, хотя Юки прекрасно знал, что Барруа сейчас чувствует.

Ивонн, продолжая совершенствовать свою изысканность, добавила:

– А смысл нам жаловаться, если соло при любом раскладе достанется Дакоте, Майи и Людвигу. Возможно, еще Теодору. И никому другому. Никому.

– Портенум… – выдохнул Като, и его вдох мог разрушить стены, если бы того пожелал. – Здесь вообще не продвинуться по затвердевшей иерархии.

– Ты давно выступал перед Габриэллой? – спросила Ивонн и сама задумалась над своим вопросом. Она представляла несколько вариаций на показе, называемом артистами «Из грязи в князи», прошлой зимой, но впечатления на комиссию не произвела, и никто не предложил ее на роль Джульетты, а Габриэлла даже прямо спросила, с чего это вдруг Ивонн решила, что способна на большее.

– Впервые я почувствовал ярость в апреле, – сказал безрадостный Юки и трагично замолчал. Он сделал несколько глотков воды и вернулся к упражнениям.

– Всё прошло настолько плохо? – Ивонн не верила, что чье-то выступление могло оказаться хуже ее собственного.

– Полный провал. Пока готовился, вообще не волновался, но как только начал выступать, всё пошло наперекосяк. Меня остановили и спросили, всё ли у меня в порядке, предложили пойти домой, и прозвучало это так, будто меня выгоняют навсегда.

– Мы такие несчастные, – прошептала Ивонн, и с ее губ сорвалась усмешка. – Это даже забавно.

– Не особо.

– Пойдешь сегодня с нами в паб? Винсент прослышал о моем крахе и решил меня таким образом поддержать.

– Кто еще будет?

Ивонн призадумалась.

– Возможно, Теодор и, возможно, Дакота, если помирится с Винсом, они там вроде поссорились.

– Пожалуй, откажусь. Слишком много людей, – Юки не любил большие компании, и под большими компаниями он имел в виду абсолютно любую. Волк-одиночка, как он иногда о себе думал, хотя другие считали его одиночкой примитивного характера.

– А со мной пойдешь? – выдала Ивонн и сразу же пожалела о своих словах.

Юки в непонимании уставился на танцовщицу, и Ивонн поскорее села на продольный шпагат, чтобы избежать зрительного контакта.

– Хочешь отпраздновать нашу обоюдную профессиональную непригодность?

– Смотри, – Ивонн неожиданно подняла палец и без стеснения куда-то им указала.

Юки посмотрел. И увидел.

Позади всех, старательно не привлекая внимания, кружилась на одной ноге незнакомая девушка невысокого роста со светлыми волосами, заплетенными в аккуратную гульку. Ее белые лосины, купальник и тонкая юбка из шифона выдавали в незнакомке еще неостывшую выпускницу балетной школы, отчего наблюдать за невинным существом становилось даже интереснее. Лицо танцовщицы оставалось сосредоточенным каждую секунду вращения, сильные напряженные мышцы с покорностью исполняли задуманное, и она совершала превосходные пируэты для себя самой снова и снова, будто решила вовсе не останавливаться.

– Тридцать три… – завороженно прошептала Ивонн и поднялась со шпагата.

– Сейчас сорок будет, – сказал Юки. Он тоже не спускал с необычной блондинки взгляд.

Незнакомка и правда сделала сороковой поворот и остановилась. Не потому, что сбилась или устала, а просто потому, что так ей захотелось. Она собиралась сделать сорок пируэтов и сделала их. Ивонн и Юки отчетливо это видели по ее спокойному лицу.

Девушка сделала несколько глубоких вдохов и выдохов, замерла, а потом вдруг начала танцевать последнюю вариацию Литтл в антре, и двигалась она настолько уверенно и красиво, словно всю жизнь танцевала эти движения.

– Кто она? Почему она знает партию Литтл? – Ивонн моментально растерялась. То, что она сейчас видела перед собой, совершенно сбивало ее с толку.

Юки не мог ей ответить. Никто не мог. Чем дольше незнакомка танцевала, отдавшись чувствам и не замечая ничего вокруг, тем больше взглядов к себе приковывала, и вскоре в зале воцарилась абсолютная тишина.

– Браво! Браво! Я показал тебе вариации поздно вечером, а ты уже танцуешь лучше некуда. И этот блеск в глазах! Боже, давно я такого не видел, – Уильям Марло появился из ниоткуда и теперь нахваливал танцовщицу, готовый аплодировать, как безумный поклонник.

Другой бы на ее месте остановился, смущенно заулыбался и рассыпался в благодарностях, но эта танцовщица ни на миг не дрогнула от сладких слов Уильяма и завершила вариацию до конца. Только после этого она посмотрела на хореографа и улыбнулась ему, и на лице ее не было ни капли гордыни или тщеславия, лишь искренняя благодарность за комплимент.

– Итак, народ, знакомьтесь с нашей новой артисткой, которую мы с Габриэллой выбрали на комиссии. Флоренс Мидоу. Прямиком из атмосферного Эдинбурга. Да? Я же не ошибся? – Уильям с испугом посмотрел на Флоренс, будто действительно боялся ее обидеть.

– Всё верно, – улыбнулась та. – Я в этом году окончила балетную школу, и сюда меня направил директор.

– А мы тебе устроили, как говорится, собеседование и с радостью одобрили твою кандидатуру. В общем, да, – Уильям обвел взглядом молчаливую труппу. – Новое лицо, прошу любить и жаловать.

Прозвучало нелепо, потому что тех, кто в первый же день работы танцует партию Литтл, любить и жаловать довольно трудно.

– Не могу поверить, еще одна малолетка, – Майя закатила глаза и отвернулась от Флоренс. Видеть это пышущее невинностью лицо было невыносимо.

– Почему малолетка? Ей как минимум двадцать один, – сказал Людвиг, который оказался рядом.

– А ты что тут делаешь? – Майя окинула Ханссона неодобрительным взглядом. – Разве у тебя нет своей репетиции?

– А что? Нельзя уже к вам заглянуть на минутку? Всё равно я скоро присоединюсь.

Уэллс снова закатила глаза и отошла от Людвига. Его компания мало кому нравилась.

– Ханссон, ты что тут забыл? – теперь уже и хореограф заметил Людвига, пробравшегося в зал, где репетировали легенду. – Твое время еще не пришло.

– А когда придет? Когда там нужно будет разбивать сердце?

Уильям Марло скрестил руки на груди. Его любимый жест, означающий недовольство.

– Могу тебя сейчас поставить в кордебалет, потанцуешь с нами, раз так хочется.

– Обойдусь, спасибо, – Людвиг аж скривился от такого предложения и мельком глянул на кучку танцовщиков кордебалета. Все они ему казались ужасно несчастными.

Когда он вышел из зала, то столкнулся в коридоре с Дакотой и Теодором, которые так заболтались во время обеда, что потеряли счет времени и теперь опаздывали на репетицию.

– О, вы всё пропустили! – рассмеялся Ханссон и приглашающим жестом указал на дверь.

– Ты о чем? – забеспокоилась Дакота. Первым делом она подумала об Одри Эддингтон и решила, что Уильям официально подтвердил слухи.

– Заходи, узнаешь. Потом скажешь мне, точно ли ты лучшая балерина театра.

Дакота хотела ответить на наглость, но Теодор уже затолкнул ее в зал.

– Солнце, это было чудесно. Хочу, чтобы ты еще раз всё повторила, а все остальные внимательно посмотрели, – первое, что услышала Дакота.

Солнце.

Уильям Марло назвал солнцем кого-то, кто не является Дакотой Этвуд.

Раньше такого не случалось.

Никогда.

Солнце в мире одно, и таких же правил придерживались в Портенуме.

– Кто там? Майя? В жизни не поверю, – Дакота бросила на пол все свои вещи и растолкала коллег, собравшихся в кучу, как на долгожданном концерте знаменитого исполнителя.

Люди поддавались с трудом, но у Дакоты была цель, и вскоре она стояла в первом ряду и смотрела на то, что Уильям Марло бездумно и бессердечно обозвал солнцем.

Солнце танцевало. Без музыки и под десятки прикованных взглядов, которые ничего не значили для той, кто мигом перевоплотился в нежную, но сильную духом Литтл, проснувшуюся в загадочном лесу.

Солнце мастерски исполняло все вариации. Солнце ни разу не позволило себе ошибиться. Солнце на самом деле блистало, и внутри Дакоты нарастала буря из той самой последней капли, которую балерина только недавно обнаружила в своем резервуаре.

Последняя капля.

И сейчас она исчезнет.

– Какого черта? Кто эта сука? – сквозь зубы прошипела Дакота и сжала ладони в кулаки, глубоко впиваясь ногтями в мягкую кожу.

– Флоренс Мидоу, – тут же ответила Ивонн. Она почувствовала чудовищные вибрации со стороны Этвуд и даже подумала немного отступить.

– Это шутка, что ли? Откуда она взялась?

– Тебе стоило прийти пораньше.

Дакота стрельнула в Ивонн адским пламенем глаз, и та сразу же рассказала Дакоте всё, что знала сама.

– То есть она приперлась буквально сегодня и уже танцует Литтл? – Дакота начинала трястись. Ей срочно нужно было что-нибудь разбить или кого-то ударить, но она заставляла себя сдерживаться.

– Просто репетирует. Роль пока никому не отдали.

– Так, достаточно. Давай теперь попробуем вместе с лесом. Лес? – Уильям Марло обернулся к танцовщикам, приглашая их присоединиться к вечеринке.

Дакоту Этвуд хореограф даже не заметил. Он махнул Энди, который смиренно ждал указаний, и тот начал играть мелодию сразу, как только танцовщики заняли свои позиции.

Дакота отошла. Она встретилась с сочувствующим взглядом Тео и разозлилась еще больше, хотя не показала этого.

Безупречность.

Она была, есть и будет безупречной.

И никакая гребаная Флоренс Мидоу не займет ее место.

Репетиция продолжилась, словно ничего не изменилось. Уильям Марло руководил процессом, заставляя танцевать то одних, то других, то отдельную партию, то сразу все вместе, то под его личный счет, то под аккомпанемент. Он подбадривал и ругал, смеялся и злился, а все внимательно слушали энергичного хореографа и старались выполнять каждое его требование, потому что в голове у всех танцовщиков крутились два слова. Одри Эддингтон.

Уильям же о худруке Королевского балета не проронил ни слова. Казалось, он не имеет ни малейшего понятия о слухах и работает только во имя искусства, а не внимания авторитетов.

– Майя, больше отчаяния! Мне нужно отчаяние, а не ненависть! Аманда, сильнее выворачивай стопу, ты слишком расслабилась. Дакота, перестань думать, мы не в математическом классе. Чувствуй! Ивонн… Ладно, тут уже ничего не поделать. Флоренс! Очень хорошо! Чуть мягче вот на этом повороте.

Все потенциальные Литтл танцевали вместе, а хореограф смотрел на них, сравнивал, как товар на рынке, думал и передумывал. Некоторых он отбросить мог уже сейчас, но одного кандидата на роль по-прежнему выбрать не мог, потому что боялся совершить ошибку. Роль Литтл должна исполнять не та, кто просто хочет этого больше, но та, кто действительно может проникнуться историей и личностью героини, и пока что Уильям видел, что это могут сделать сразу несколько танцовщиц.

Когда хореограф переключил свое внимание на соек и воронов и попросил всех Литтл немного отдохнуть, танцовщицы разбрелись в разные стороны, предпочитая не оставаться наедине друг с другом.

Сначала Дакота подошла к Теодору, который пришел вместе с подругой на репетицию, чтобы поговорить с Уильямом о предстоящей борьбе за роль между ним и Людвигом, но хореограф казался таким занятым, что отвлекать его Теодор не решался.

– Ты слышал? Я, видите ли, много думаю во время танца. Он слепой, что ли?

Теодор потянулся к Дакоте, чтобы взять ее за руку, но та резко отстранилась. Она боялась, что огонь, который бушует внутри нее, может случайно обжечь других.

– Возьми, – Теодор отдал Дакоте брошенную на пол сумку. – Только, кажется, положить ее некуда.

Дакота обернулась и поняла, что имел в виду Тео. На том самом стуле в углу сидела новенькая и как ни в чем не бывало перевязывала пуанты. Она не видела покосившихся взглядов танцовщиков, которые знали, чем может обернуться такой необдуманный поступок.

– Сука, – снова прошипела Дакота, отыскав идеально подходящее слово для Флоренс Мидоу.

Через мгновение Дакота уже грозно шагала к танцовщице, крепко сжимая свою сумку и челюсти. Ей безумно хотелось избить паршивую девчонку так, чтобы и места живого на ней не осталось.

– Это мой стул, – самым холодным голосом сказала Дакота, когда остановилась напротив озадаченной Флоренс.

– Но здесь…

– Не написано, что он принадлежит мне? Ну-ка встань, я покажу кое-что.

Долю секунды Флоренс колебалась, но потом медленно поднялась, потому что леденящий душу взгляд балерины бил ее прямо под дых. Она знала, что дружба в балете – явление редкое, но не ожидала, что ее возненавидят в театре в первый же день.

Дакота сбросила худи Флоренс и перевернула стул спинкой, чтобы та увидела крупную надпись черным маркером: «Д.Э. №3».

– Я принесла его из своей гримерки.

– Третьей? Так я теперь тоже там, – Флоренс мило улыбнулась.

Слова сразили Дакоту, как удар молнией.

Всё тут же встало на свои места.

Золотистый скетчбук принадлежал Флоренс Мидоу, посягнувшей на роль Литтл и звание фаворитки.

В этот момент внутри Дакоты оборвались последние тонкие нити, связывающие ее с самоконтролем. Она с чувством влепила новенькой звонкую пощечину и крикнула ей прямо в лицо:

– Проваливай отсюда!

Флоренс в ужасе схватилась за вспыхнувшую огнем щеку и замерла, широко раскрыв и без того большие глаза. Она не знала, что ей делать, не знала, как реагировать на безрассудство явно неадекватной танцовщицы. Дать сдачи? Убежать в слезах? В школе ее никогда не били, все ссоры происходили только на словах, но, как оказалось, в реальном мире выживание смешивается с болью.

– Я не ясно выразилась?

Краем глаза Дакота заметила, как остальные танцовщики с интересом наблюдают за глупой разборкой. Хореограф же по-прежнему был увлечен только своим балетом и не обратил никакого внимания на случившееся, хотя, возможно, он лишь умело притворялся.

– Мы вроде еще не познакомились, – сдержанным голосом сказала Мидоу, когда пришла в себя. Она не сводила взгляда с пылающей злостью Дакоты, которая продолжала сжимать в руках стул, как трофей. – Я Флоренс. Из Эдинбурга.

– Мне плевать, – выплюнула Этвуд. Она ждала, когда же новенькая исчезнет из ее поля зрения.

Орехового цвета глаза раздражали Дакоту, закрепленные заколками сливочные волосы выводили из себя, маленький аккуратный нос и розовые пухловатые губы возмущали, а белое одеяние поверх стройной фигуры действовало на нервы. Всё в этой Флоренс Мидоу провоцировало Дакоту.

– Здесь все такие? – спросила Флоренс, сама не зная, что именно вкладывает в свои слова.

– Нет, я всегда единственная.

Молчание.

Долгое и тяжелое.

Никто из них не двигался.

Обе танцовщицы пристально изучали друг друга, словно перед финальной схваткой на смерть, хотя это было только начало.

– Знаешь, мне не нужны враги, – все-таки решила уточнить Флоренс и подняла худи с пола. – Я пришла сюда просто танцевать.

– Ты переспала с кем-то из них? – голос Дакоты в миг выровнялся. От былой агрессии не осталось и следа.

– Что?

– Переспала? С кем-то из комиссии.

– Это не мой метод.

Метод. У каждого он свой. И методы двух танцовщиц полностью отличались.

Дакота больше не хотела находиться рядом с блеющей овцой и дышать с ней одним воздухом. Оставив свой стул в покое, она отправилась усердно репетировать и глубоко чувствовать, чтобы вновь доказать Уильяму Марло свое совершенство, которое он внезапно перестал видеть, ослепленный ложью и фальшью.

Что бы там простодушная Флоренс ни говорила и ни делала, Дакота знала, что новенькая долго не продержится под давлением и сломается, раскрошится в песок, как и любой другой, кто встает на пути балерины. Если Флоренс Мидоу искренне верила, что придет из ниоткуда и просто возьмет себе роль, то ее ждало глубокое разочарование.

Дакота будет биться до крови и слез, чужих, а не собственных, и Литтл останется при ней, потому что таков был божественный план, сотворенный Дакотой Этвуд, и план разрушить не позволялось никому.