Читать книгу Хлопцы - Группа авторов - Страница 8

Поездка в посёлок началась с того, с чего у нас обычно начинается всё важное в жизни: с херовой организации.

– В девять выезжаем, – написал Илья в общий чат. – Чтобы без «пять минут», «я сейчас», «выхожу».

– В девять утра? – переспросил Егор. – У нас что, война?

– У нас похороны, – ответил Святой. – Не корпоратив.

Я читаю это всё в полусонном состоянии, смотрю на время: 07:41.

Мозг говорит: «Вставай, надо собираться».

Тело отвечает: «Пошёл нахрен, мы только легли».

Но сама идея проспать собственный рейс в прошлое показалась настолько жалкой, что я, ругаясь, всё-таки вылез из кровати.

Мы договорились встретиться у торгового центра на выезде из города.

Егор обещал «нормальную машину», Илья обещал «нормальный разговор», я обещал молчать, пока не разберусь, хочу ли я вообще в это ввязываться.

Егор приехал первым.

Естественно, не потому что организованный, а потому что боялся, что мы потом будем его ждать и всю дорогу это припоминать.

Машина у него была с характером: чёрный кроссовер, слегка грязный, с детским креслом на заднем сиденье и наклейкой «Ребёнок в машине».

Смешной контраст с тем Егором, который раньше лепил на заднее стекло «NO FEAR (Без страха)» и реально в это верил.

Я подошёл, кинул сумку на заднее сиденье.

– Что взял? – спросил он, кивая на сумку.

– Немного вещей, – сказал я. – Футболка, худи, трусы, зарядка.

– Зарядка – это святое, – кивнул он. – Без трусов как-нибудь, а без зарядки никак.

– А ты?

– Я – машину, свои нервы и пачку влажных салфеток, – сказал он. – Остальное, как всегда, по ходу разберём.

Подошёл Илья.

С рюкзаком, как будто едет не на день, а в экспедицию.

– Ты что, в горы собрался? – спросил Егор.

– В посёлок, – ответил Илья. – Это опаснее гор.

Мы переглянулись.

Что-то было этим утром неправильным: слишком ясное небо, слишком мягкий ветер, слишком много тишины внутри.

– Ну что, Хлопцы, – сказал Егор, хлопая ладонью по крыше. – Последний шанс сказать «идите вы» и вернуться спать.

– Ты хочешь, чтобы кто-то это сказал за тебя? – спросил Илья.

Егор фыркнул, сел за руль.

– Ладно, мать вашу, поехали хоронить прошлое, – сказал он. – Или оно нас похоронит, хер его знает.

Дорога до посёлка всегда была одинаковой.

Город, трасса, пара убогих заправок, перекрёсток, на котором ничего не менялось годами, поворот на «нашу» сторону – и всё, ты в той самой параллельной реальности, где время застыло, как холодец в праздничной тарелке.

Первые километры мы молчали.

Каждый делал вид, что всматривается в дорогу, пейзаж, телефон, но на самом деле все смотрели внутрь.

Егор сжал руль так, будто хотел выломать его с корнем.

– Ты нормально спал? – спросил я, чтобы разрядить повисшее.

– Есть ребёнок, – мрачно сказал он. – Я не сплю уже четыре года. Я просто иногда закрываю глаза и делаю вид.

– Романтика отцовства, – вставил Илья.

– А ты чё такой бодрый? – перекинулся Егор на него.

– Я не бодрый, – сказал Илья. – Я просто морально готовлюсь к встрече с людьми, которые всё ещё помнят нас в семнадцать.

– Зато никто не будет спрашивать: «Ну что, когда дети?» – сказал я. – У них свои внуки.

– Ты идеализируешь, – ухмыльнулся Илья. – Они будут спрашивать: «Ну что, устроился наконец? Жена есть? А чего такой худой? А чего такой уставший?»

– И «когда к нам переедешь, тут спокойнее», – добавил Егор.

Мы одновременно вздохнули.

– Может нахрен развернёмся? – предложил я. – Отправим венок по почте.

– Поздно, – сказал Илья.

На заправке остановились по классике: туалет, кофе, перекус.

Я взял американо, Илья – чёрный чай, Егор – бутылку воды и три пачки жвачки, как будто собирался заклеивать рот каждому по очереди.

– Смотри, – сказал я, когда мы вернулись к машине. – Если вдруг я начну нести философскую хрень, ты мне сразу бей по затылку.

– По затылку жалко, – сказал он. – Там последние мозги. По плечу дам.

Илья стоял, смотрел вдаль.

– Ты чего? – спросил я.

– Думаю, – ответил он.

– Опасное занятие, – заметил Егор. – Для тебя, для нас, для всех.

– Думаю, как лучше зайти, – сказал Илья. – На похороны же.

– В смысле? – не понял я.

– Мы приезжаем как кто? – спросил он. – Как трое бывших оболтусов? Как «да-да, помним его, хороший был мужик»? Как кто?

Мы переглянулись.

– А как надо? – спросил Егор.

Илья отвёл взгляд от горизонта к нам.

– Я хочу приехать туда как люди, которым он действительно изменил жизнь, – сказал он. – Не как те, кто заскочил «отметиться», а как те, кто понимают, что часть того, какие мы есть, – это он.

Я почувствовал, как в груди что-то свело.

Тот человек для нас был не просто «дядька из гаража».

Он тогда, в нашей юности, был первым взрослым, который не относился к нам как к мусору, проблеме или бесплатной рабочей силе.

Он видел в нас людей.

Это было непривычно.

В посёлок мы въехали спустя пару часов.

И, как обычно, ничего не изменилось.

Те же дома, те же дороги, тот же ветер, который гоняет по улице пыль, как бездомную собаку.

Только мы были другие.

– Ну, здравствуй, жопа мира, – тихо сказал Егор.

– Твоя родина, между прочим, – напомнил я.

– Вот именно, – сказал он. – Все травмы отсюда.

Назвать улицу «центральной» язык не поворачивался, но так она числилась.

Мы проехали мимо магазина, возле которого когда-то продавали арбузы.

Я невольно улыбнулся.

– Помнишь? – толкнул я Илью локтем.

– Помню, – сказал он. – Тогда нас тоже никто не ждал, но хоть арбузы купили.

Егор фыркнул.

– Арбузный бизнес… – сказал он. – Интересно, как сложилась судьба тех бабок.

– Сто процентов успешнее, чем у нас, – ответил я.

Дом, где жил он, был на краю посёлка.

Невысокий, старый, с крыльцом, которое мы когда-то использовали как раздевалку перед гаражем.

Во дворе – люди.

Чёрные платки, тёмные рубашки, белые рубашки, пожатые плечи, сигареты, шёпот.

Мы вышли из машины.

В этот момент мне впервые стало по-настоящему не по себе.

Как будто нас всех троих вытащили из времени и кинули обратно в кадр, который мы давно уже не собирались пересматривать.

Первыми нас заметили мужики у ворот.

Кто-то щурился, кто-то сразу узнал.

– Это ж… эти, как их… – один ткнул в нашу сторону сигаретой.

– Хлопцы, – сказал второй. – Даня… Егор… Илюха…

Меня передёрнуло.

Слово «Хлопцы» прозвучало как вызов.

Как будто нам напомнили имена, от которых мы сами давно убежали.

– Здорово, – сказал Егор, пожимая руки. – Мы… приехали.

– Вижу, что не телепортом, – сказал какой-то дядька. – Проходите, хлопцы. Он там… в доме.

Я поймал себя на идиотской мысли: а вдруг он не умер?

А вдруг все скажут: «Шутка, он в гараже»?

Но дом дышал тем воздухом, который бывает только там, где внутри лежит человек, а вокруг собрались все, кому сейчас неловко, страшно и больно.

В комнате было душно.

Шторы прикрыты, свет приглушённый, запах – смесь духов, венков и чего-то детства.

Он лежал в гробу, как все нормальные мёртвые: тихо, неподвижно, с лёгкой печатью чего-то чужого на лице.

Я никогда не понимал фраз «похоже на живого».

Он был похож на человека, который устал так, что даже мимика сказала: «Всё, отстаньте».

Я стоял, смотрел на него и понимал, что мне не хватает воздуха.

Это был тот человек, который когда-то вытащил нас из подросткового мрака.

Не лекциями, не нотациями, а тем, что просто относился к нам по-человечески.

Мы называли его «Дядя Серёга», хотя по паспорту он был Сергеем Николаевичем.

Но «Николаич» к нему не лип.

Он был просто «Серёга из гаража», который умел варить чай в старом чайнике и говорить вещи, от которых мозг сначала сопротивлялся, а потом благодарил.

Рядом с гробом стояла его жена.

Постаревшая, похудевшая, но в глазах всё та же женщина, которая когда-то сказала нам:

«Только смотрите, чтобы он вас не споил».

Она заметила нас, всмотрелась… и лицо её дрогнуло.

– Хлопцы… – сказала она одними губами.

И как-то само получилось, что первым подошёл я.

– Соболезнуем, – выдавил я.

Фраза стандартная, чужая, но другой в голове не нашлось.

– Спасибо, Даня, – сказала она. – Он вас любил. Хотя не признавался. Всё время ворчал, а потом рассказывал, какие вы…

Она замолчала, моргнула, проглотила что-то внутри.

– Какие мы? – тихо спросил Илья.

– Непростые, – сказала она. – Но живые.

Егор стоял, как будто его сюда поставили.

Большой, крепкий, сжатыми челюстями.

Ребёнок, которого только что поставили перед закрытым люком.

– Держитесь, – сказал он. – Если нужно помочь…

Она только кивнула.

Я видел, что сейчас ей всё равно, кто что говорит.

Главное, что люди есть.

Когда мы вышли во двор, Илья сел на ступеньку крыльца.

Егор пошёл к мужикам, которые уже начинали стандартный похоронный ритуал: сигареты, воспоминания, полушёпот.

Я остался между.

Как обычно: не там и не тут.

– Странно, – сказал я, присаживаясь рядом с Ильёй.

– Что именно? – спросил он.

– Что человек, который для тебя был живее половины живых, теперь просто… лежит. И все вокруг говорят так, словно он уже часть мебели.

Илья кивнул.

– Нас учили бояться смерти, – сказал он. – Но никто не учил, что делать с той пустотой, которая остаётся.

– Тебя учили? – спросил я.

– Меня учили делать вид, что её нет, – ответил он. – «Живы – вот о них думай».

Мы сидели, слушая, как во дворе переминаются люди.

Где-то плакали женщины.

Где-то смеялись – уже начались «а помнишь, как он…»

К нам подошёл мужик в мятой рубашке и с глазами человека, который недосыпает последние двадцать лет.

– Это вы те самые? – спросил он.

– Какие? – отозвался Егор.

– Которых он всё время вспоминал, – сказал мужик. – «Мои хлопцы».

У меня внутри что-то сжалось.

– Говорил, – продолжал тот, – что с вами ему интересно было. Смотрел на вас и говорил: «Вот, есть ещё толк в молодёжи, если с такими работать, а не только орать».

Он усмехнулся, но в этой усмешке не было радости.

– Ладно, не буду вам голову забивать. Хорошо, что приехали. Ему бы это понравилось.

Он ушёл.

И этот простой разговор почему-то ударил сильнее, чем вид гроба.

Я всегда думал, что мы – просто эпизод в его жизни.

Оказалось, наоборот: он был главой в нашей, а мы – заметной строкой в его.

После выноса гроба началась стандартная перестановка: люди выстраиваются в процессии, кто-то лезет ближе, кто-то скромно встаёт в хвост.

Мы оказались в середине.

Не родня, не чужие.

Как всегда: промежуточные.

Священник монотонно бухтел молитвы, ветер тянул край плаката с его фамилией, кто-то уже начинал шмыгать носом профессионально, с размахом.

Я думал о том, как много людей приходят на похороны не к человеку, а к своей собственной боли.

Каждый хоронит что-то своё.

Кто-то – мужа, кто-то – детство, кто-то – иллюзию, что всё будет «как раньше».

Мы шли за гробом по дороге, которую когда-то топтали к его гаражу.

– Помнишь, как он нас первый раз выгнал? – спросил Егор, наклоняясь ко мне.

– За сигареты?

– Нет, – вмешался Илья. – За то, что ты полез рулить «шестёркой» без спроса.

Я усмехнулся.

– И он тогда сказал: «Если хотите тут быть – ведите себя как люди, а не как стадо».

– И потом всё равно налил нам чаю, – добавил Егор.

– И рассказал, как его самого когда-то выгоняли, – сказал Илья.

Мы шли и вспоминали фразы, жесты, моменты.

И каждая такая мелочь гвоздями прибивала тот факт, что человека больше нет.

На кладбище я поймал себя на идиотской мысли:

«Хорошо, что хоть лето. Грязи нет».

Всё, что творится внутри, почему-то всегда прикрывается такими бытовыми мыслями.

Мозг защищается, как может.

Когда гроб опустили, священник что-то прочитал, родня кинула первые комья, я взял землю в ладонь и почувствовал, как дрожат пальцы.

– Давай уже, – тихо сказал Егор.

– Сейчас, – ответил я.

В голове всплыла его первая фраза, когда мы залезли в гараж без спроса: «Если уж вламываетесь, хотя бы здоровайтесь, лоботрясы».

И последняя, которую он сказал мне лично, когда я перед отъездом из посёлка заехал к нему попрощаться:

«Смотри, Даня. Не стань умным говном.

Умных и так хватает.

Будь лучше честным идиотом, чем хитрым хреном, который сам не понимает, кто он».

Я кинул землю.

– Спасибо, – тихо сказал я.

Не ему, себе, Богу, воздуху – не знаю.

Просто спасибо.

После кладбища всех повели в дом.

Поминки – отдельный вид ада.

Столы, салаты, спиртное, тосты, вечная трагикомедия: кто-то плачет, кто-то жрёт, кто-то шутит, кто-то пьёт за всех, кто-то молится.

Мы сели ближе к краю стола.

Перед нами – тарелки, салаты, хлеб.

Перед Егором – рюмка.

Он уставился на неё, как на старого врага.

– Будешь? – спросил я.

– В этом-то и проблема, – сказал он. – Что очень хочется.

– Но?

– Но я пообещал себе не пить… пока хотя бы не разберусь, зачем живу, – выдавил он. – А на пьяную голову это точно не пойму.

Илья кивнул.

– Можешь не пить, – сказал он. – Никто не заставит.

– Ты плохо знаешь посёлок, – буркнул Егор.

Через пару минут к нам действительно подошёл местный дядя с румяным лицом.

– Чё вы тут сидите, как на диете, – сказал он. – По рюмке за Серёгу – и дальше по совести.

Он уже собирался налить, но Егор накрыл рюмку ладонью.

– Я не буду, – сказал он.

– Ты чё, – дядя прищурился. – За мужика не выпьешь?

– Я за него жить буду, – неожиданно спокойно сказал Егор. – Этого достаточно?

Дядя завис.

Таких фраз от нашего Пса никто не ждал.

– Как хочешь, – буркнул он и пошёл дальше.

Я посмотрел на Егора.

– Это было красиво, – сказал я.

– Это было честно, – поправил Илья.

Егор молча потянулся к миске с салатом.

– Если я сейчас ещё и есть не буду, меня точно выкинут, – сказал он. – Пусть хотя бы жующим запомнят.

Тосты сыпались один за другим:

«Он был…»,

«Он всегда…»,

«Я помню, как он…»

Большинство из них были на удивление одинаковыми.

Все вспоминали, как он «помог», «подсказал», «уступил», «выручил».

Я слушал и думал: вот же сука жизнь: пока живой, все воспринимают тебя как что-то само собой разумеющееся.

Умер – и вдруг выясняется, сколько людей опирались на тебя тихо, молча, без благодарности.

– Ты заметил, – наклонился ко мне Илья, – что о нём никто не говорит плохого?

– Так нельзя же, – ответил я. – На похоронах принято делать из любого святого.

– В том-то и штука, – сказал он. – Обычно хотя бы кто-то шепнёт: «Ну, пил он, конечно…» или «по женской части гулял…».

А здесь – тишина.

– Может, он реально был нормальным, – сказал я.

– Он был живым, – поправил Святой. – И, судя по всему, умел косячить так, чтобы не ломать других. Это, кстати, редкий талант.

В какой-то момент к нам подсел мужик постарше, в очках, с лёгким южным акцентом.

– Вы, наверное, те самые Даня, Егор и Илья? – спросил он.

– А вы – пророк? – уточнил Егор.

– Я – его двоюродный брат, – сказал тот. – Он мне про вас рассказывал.

– Так часто, что вы нас знаете в лицо? – удивился я.

– Он показывал фотку, где вы в гараже на колёсах сидите, – улыбнулся тот. – Говорил: «Вот пацаны. Либо талант, либо пиздец. Пока не решил».

Мы невольно засмеялись.

– Он вообще много говорил? – спросил Илья.

– Не сказал бы, – покачал головой брат. – В основном слушал. Но если уж говорил, то по делу.

Он посмотрел на нас внимательнее.

– Он вас очень уважал, – сказал он. – Это редкость – взрослый мужик уважает пацанов.

– За что? – вырвалось у меня.

– За то, что вы не ныли, – ответил тот. – И не пытались казаться круче, чем есть. Таких он особенно уважал.

Брат ушёл, а мы зависли в этой фразе.

Не ныли. Не пытались казаться круче, чем есть.

Прекрасно.

Сейчас, глядя на свои взрослые жизни, я мог уверенно сказать:

мы этот пункт успешно просрали.

Когда народ начал постепенно расходиться, Илья встал.