Читать книгу Русы. роман - Группа авторов - Страница 6

Тропинка становилась всё уже, и солнце с трудом пробивалось сквозь темные, рыжие и золотые кудри деревьев. Их толстые стволы, похожие на богатырей царской стражи, всё теснее смыкали свои ряды и тянули корявые лапы, будто хотели остановить незваного гостя. Любава вышла поутру, но в глухой чаще, через которую она шла, время терялось, и было непонятно: то ли полдень, то ли к вечеру день клонится. Было сумрачно, сыро и зябко. Казалось, что в спину ей кто-то смотрит, она гнала прочь эти мысли и липкий страх, ползущий потом по спине. Она не оглядывалась, знала, что стоит остановиться, оглянуться, как страх стреножит ноги и потянет ее назад. Лес вздыхал, скрипел, потрескивал, шумел, кряхтел, шептал, кричал, ухал и перекликался на разные голоса. Какой-то зверь продирался сквозь чащобу. «Ступай, зверь, своей дорогой, а я по своей надобности бегу. Дело у меня важное, к волхвам через бор и болота добраться надо.»

Тропинка спускалась ниже, потянуло сыростью, впереди обманчивой зеленой ряской затаилось болото. Любава с детства знала тайную тропу через тростники, а вокруг трясина: засосет так, что охнуть не успеешь. Чужие здесь не пройдут. Любава, осторожно ступая по неприметной для постороннего глаза дорожке, вышла к косогору, за которым, как крепостные стены, вросшие в землю, частоколом стояли деревья. Она знала: за ними укрытая лапами дремучих елей поляна и маленькая избушка, поросшая мхом, – тайное место, где жили хранильники*.

Она вышла на поляну и огляделась. В центре поляны стоял огромный дуб, на нем черепа лосей и туров. Почерневшие от времени деревянные фигуры богов взирали на нее из-под насупленных бровей. Будто отделившись от них, вышел из-за их спин старик.

– Сказывай, девица, зачем пришла? Зачем дитё с собой принесла?

Перед ней стоял высокий крепкий старец. Белые длинные волосы спускались на плечи, густая седая борода соединялась с усами, словно оторочив бледные губы пушистым мехом, взгляд был острым и строгим.

Любава не сразу поняла, что он говорит о ребенке, которого она носила. Лицо кудесника показалось знакомым. «Не он ли со мной говорил во сне?»

– Дозволь спросить, когда вернется из дальнего похода муж мой князь Борислав?

– Присядь, княгиня, – старик показал на два больших плоских валуна, покрытых шкурой. Они вросли глубоко в землю, а перед ними чернел круг со следами костра, усыпанный погасшими углями. Рядом со вторым валуном стоял толстый деревянный посох с нанесенными по всей его длине письменами.

Любава присела. Старик сел рядом на камень, взял посох и пошевелил кострище. Угли вспыхнули огненными узорами. Ведун шевелил их своим посохом, смотрел на быстрые, бегущие замысловатым зигзагом, то вспыхивающие, то мерцающие красно-желтые огоньки, складывающиеся в хитрый рисунок, и молчал. Молчала и Любава. Она не отрывала взгляда от углей, и в их меняющемся узоре чудилось ей что-то похожее на глаза, нос, рот. Она вскрикнула: из черно-красного кострища алыми раскаленными углями на нее глядел Борислав. Это было его лицо.

– Что с ним? – вскрикнула Любава.

– Успокойся. Он тоже думает о тебе и видит тебя в своем сне.

Угольки запрыгали, забегали веселее. И стало легче на душе. Озноб-колотун утих, успокоилось тревожное сердечко.

Старик опять долго молчал, шевелил посохом угли и вглядывался в огоньки, змейкой кружащиеся в черном круге. Рядом он поставил крынку с водой, и отблески вспыхивающих язычков пламени отражались на ее поверхности. Взгляд его казался отрешенным, будто был он не здесь, а путешествовал в иных мирах. Длинная белая его рубаха, подпоясанная ремешком, светлым пятном выделялась на фоне темного леса. Только сейчас Любава заметила другие знаки, разложенные перед ним: земли, солнца, птиц и змеи. Змей напоминал дракона. Старик перебирал их корявыми сухими пальцами, глядел на воду, водил посохом по земле и что-то бормотал. Когда таинство закончилось, он поднял глаза и уперся взглядом в Любаву – словно копьем кольнул.

– Нескоро твой суженный вернется. Много испытаний ему предстоит. Но свидитесь. Так что жди, терпи.

Слезы навернулись на глаза. Любава сдержалась, чтобы не заплакать.

– Что может помешать ему? Или кто? Скажи.

Взгляд его смягчился, будто пожалел он, что эта молодость и красота станут увядать в одиночестве.

– Не обо всем дано знать, и не всё можно сказать. Если бы люди знали наперед, что с ними станется, не было бы у них разочарований, но не было бы и надежд, и нежданной радости.

Любава прижала руку к животу и спросила:

– Что станется с моим сыном?

– Ты сама уже всё знаешь. Нареки его Аскольдом. Он станет доблестным витязем, могучим князем и правителем земель и большого города, о котором ты и не слыхивала. А память о нем сохранится в веках.

– Почему не спросишь про себя? – продолжал старик.

– Разве мне что-то угрожает?

– Есть один человек, и он уже замыслил злое. Возьми эту фибулу*, она убережет тебя.

Старик вложил ей в ладонь маленькую металлическую пластину с изображением волка.

– Вдень нитку и носи на груди этот оберег. Ты вернешься сюда через пять лет и узнаешь больше. Пока прощай.

Любава не посмела спросить, что же случится с ней через пять лет, и почему она должна будет вернуться. Она поклонилась и пошла с поляны, сначала медленно, словно удерживая сказанное в голове, потом ускоряя шаг и чуть не бегом: через лес, через болото, через чащу, домой, домой.

– Хранильники, ведуны, кудесники – волхвы

– Фибула – оберег

VI

Василевс встречался с князем Бориславом наедине уже во второй раз. Этот молодой варвар был умен, любезен и рассказывал много интересного о царстве росов, о котором император знал совсем мало. Феофил ценил умных людей, а русский князь оказался еще и приятным собеседником. Они беседовали в диванном зале у фонтана фиал, где, кроме них, был только толмач. Императора занимала одна мысль, которая пришла ему в голову еще в первую их встречу. Было бы делом богоугодным обратить варварские племена в христианство. Людовик Благочестивый, называвшийся императором Запада, которому Феофил, величавший себя императором Востока, старался подражать, посылал епископов к норманнам и, как известно, многое сделал, чтобы привлечь короля данов Харольда к христианской вере. Князь Борислав – человек весьма знающий, повидавший разные страны и разные веры, он может сравнивать и достаточно разумен, чтобы выбирать. Он наследник русского хакана, а значит у него есть возможности не только самому прийти к истинной вере, но и крестить свой народ в этой вере.

Император Феофил был прав в своих суждениях о русском князе. Борислав был из тех редких людей, которые не довольствуются привычным и повседневным, а пытаются понять и познать новое, необычное, порой необъяснимое в том, с чем сталкивает их жизнь. Двор Константинопольского императора разительно отличался от уклада русского царства не только пышностью и величием византийских дворцов, но и самой атмосферой тайны, спрятанной в дворцовых залах. Сам Борислав, как и многие русы, никогда не скрывал своего отношения к другим людям и делил их на друзей и врагов. К врагам он бывал беспощаден, за друзей готов был жизнь отдать. Но ни в дружбе, ни во вражде не было ни хитрости, ни камня за спиной. Здесь, в Константинополе, он постоянно чувствовал некую недоговоренность, словно вельможи, с которыми он встречался, все, как один, говорили одно, а думали совсем по-другому. И в то же время он дивился тому, что они научились делать, их выдумкам, их умению. К примеру, неведомые механизмы могли поднять трон во время приемов, и тогда император, как по волшебству, возносился вверх и возвышался над посланцами других народов. Борислав, с одной стороны, не доверял хитростям и закулисным тайнам византийцев, с другой, стремился познать науки и мастерство, в которых не было им равных.

Чтобы лучше их понять, он решил воспользоваться временем, появившимся после решения отложить посольство во Франкию до весны, и начал учить греческий язык. В этом ему помог сам император Феофил.

– Это прекрасно, князь, что ты интересуешься нашей культурой и науками, в которых Византия достигла многого. Мне бы также хотелось, чтобы ты побольше узнал и о нашей вере. Я дам тебе лучшего учителя на свете, который когда-то учил и меня. Это Иоанн Грамматик, наш патриарх.

– — – — – — – — – — – — – — – — – — – — – — – — – — – — – — – — – — – — – — – — —

Прошел месяц, Иоанн Грамматик и князь Борислав стали общаться без толмача. Патриарх, несмотря на свою занятость, находил время для занятий и бесед с русским князем, и было видно, что делает он это не только по велению императора, но и потому, что самому ему нравится передавать свои знания столь способному и пытливому ученику. Борислав же вникал во всё услышанное жадно, с удовольствием.

При византийском дворе за спиной патриарха говорили о нем разное. Говорили, что он колдун и гадает на воде. Иоанн только отмахивался от этих слухов и как-то предложил Бориславу:

– Князь, хотите я вам покажу некоторые свои химические опыты?

Когда Иоанн бросил в воду какой-то порошок, и вода зашипела и задымилась, Борислав отпрянул в ужасе. Иоанн улыбнулся:

– Не тревожьтесь, князь, здесь нет никакого колдовства. Это просто известь, и она дает такой результат при соединении с водой. Я, как видите, увлекаюсь химией, в которой еще очень много неизведанного.

Чем больше Борислав вникал в то, что ему рассказывал и показывал Иоанн, тем большим доверием он к нему проникался. В молодости патриарх был иконописцем, затем стал преподавать богословие. В весьма молодом возрасте, чуть старше Борислава, он уже снискал славу человека ученого и уважаемого. Рассуждения его всегда были подкреплены доказательствами и ссылались на литературные источники, которых он знал великое множество. Он отличался особенной способностью к критике и анализу. Он обнаруживал необыкновенные познания в разных областях науки, а его руководство по грамматике, что и дало ему прозвище Грамматик, не имело равных.

Ко времени встречи с князем Бориславом Иоанну Грамматику было чуть более пятидесяти. Это был старик, убеленный бородой, с редкими седыми волосами и выдающимся шишковатым лбом. Он был худ и высок. Более всего в его внешности поражали его глаза. Они были светлые, ясные и, можно было бы сказать, вдохновенные, но не фанатично, а возвышенно, словно освещены были изнутри или свыше неземной, доброй верой.

Об этой доброй вере Иоанн и рассказывал князю: понемногу, исподволь, потом, видя его интерес, больше, глубже, словно уходя в века на восемьсот лет. Тогда Борислав забывал, что перед ним патриарх, облаченный в белые с золотом одежды, и видел ученого и мудреца, наимудрейшего из всех людей, встречавшихся в его жизни.

История Исуса* Христа, распятого в Иудее восемьсот лет назад, поразила его воображение. Иоанн рассказывал так, словно сам был среди учеников Христа, и Борислав будто слышал его речи и видел Исуса глазами Иоанна. Борислав проклинал предательство Иуды и плакал, когда распинали Христа. Он ни на секунду не сомневался, что эта история, похожая на сказку, – быль. Но чтобы понять суть учения Христа, приходилось снова и снова спрашивать, слушать, размышлять о вещах, о которых ранее не задумывался, и пытаться понять.

Боги русов, среди которых главным был Перун, казались Бориславу вечными и незыблемыми, как скалы, повседневными, как веретено, и могущественными, как буря или гроза. Он видел людей с разной верой и принимал их такими, какие они есть. Во время путешествия в Хиву он встречал мусульман, верящих в Аллаха, хазары называли себя иудеями. Все они были купцами или воинами, такими же, как он. Они воевали и проливали кровь, убивали и сами погибали. Бывало, они предавали и изменяли, но считали это хитростью, а не грехом. Во всех этих людях было обязательно что-то хорошее, не только плохое, но они не ведали, что есть добро, а что есть зло. Только теперь, в беседах с патриархом Иоанном, наверное, впервые Борислав задал себе этот вопрос: что же есть добро? И впервые получил на него ответ, который поначалу показался ему странным, – милосердие.

Боярину Кушке, с которым князь делил гостевой дом, Борислав ничего не рассказывал об этих беседах. Сказал лишь, что император приглашал его для приватной беседы, но про боярина не забыл, а просил передать, что к русскому посольству относится с расположением и непременно напишет об этом императору Людовику. Кушка пыхтел, надувался от обиды, что не был позван на приватную встречу, но, в конце концов, успокоился и решил про себя, что так оно и лучше, и миссия его выполнена. Он пребывал, может быть, в первый раз в жизни в неге ничегонеделания, ел, пил в свое удовольствие и даже, кажется, присмотрел кукую-то византийскую матрону для тайных наслаждений.

*Исус – таковым было в это время написание имени Иисуса Христа