Читать книгу Функциональная грамотность: сквозь века, сословия и стереотипы - Группа авторов - Страница 2

§ 1.1. Тупик бинарного подхода: «умеет читать/писать» против «не умеет»

Анализ исторических процессов, связанных с распространением и использованием знаковых систем, долгое время опирался на методологически упрощенную, бинарную дихотомию. В рамках этой дихотомии население любой эпохи делилось на две взаимоисключающие категории: лиц, владеющих навыками алфавитного чтения и письма («грамотных»), и лиц, лишенных этих навыков («неграмотных»). Подобный подход, сформировавшийся как инструмент административного учета в ходе модернизационных процессов XIX века и впоследствии канонизированный позитивистской историографией и социологией, привел исследовательскую мысль в концептуальный тупик. Его основная методологическая слабость заключается в априорном отождествлении всего спектра когнитивных и коммуникативных компетенций человека с единственной, исторически конкретной технологией – алфавитной письменностью на национальном языке.

Бинарный подход имплицитно выстраивает иерархическую шкалу ценности знания, в вершине которой находится абстрактное, деконтекстуализированное письменное знание, а в основании – все прочие формы передачи информации. Как отмечает Харви Грейф в контексте анализа институциональных изменений, подобные упрощенные категории, будучи взяты на вооружение государством для статистики и управления, начинают обратно влиять на социальную реальность, формируя ее восприятие (Greif, 2006). В результате сложная, многомерная картина коммуникативных практик прошлого редуцируется до вопроса о процентном соотношении «грамотных» в той или иной социальной страте, регионе или историческом периоде. Это приводит к возникновению двух фундаментальных искажений.

Во-первых, происходит **семиотическое обеднение исторического анализа**. Из поля зрения исследователей выпадают целые пласты коммуникативных систем, которые выполняли функции, аналогичные функциям письменности, в своих социокультурных контекстах. К ним относятся, например, мнемотехнические системы на основе устной традиции, детально изученные в работах по устной поэтике (Foley, 2002) и средневековой мнемонике (Carruthers, 1990). В их число входят также неалфавитные системы фиксации количественных данных и обязательств, такие как узелковое письмо кипу в Андах (Urton, 2003; Hyland, 2014), счетные бирки (tally sticks), бывшие в официальном употреблении в английском казначействе вплоть до 1826 года (Baxter, 2021), или сложные системы межевых знаков и маркеров собственности в доиндустриальных аграрных обществах Европы. Игнорирование этих систем создает ложное впечатление о тотальном дефиците средств для фиксации, хранения и передачи сложной информации в обществах, где уровень алфавитной грамотности был низок по современным меркам.

Во-вторых, бинарный подход порождает **ошибочную телеологическую перспективу**, в которой вся история коммуникации предстает как однонаправленное движение от «неграмотности» к «грамотности», от устной культуры к письменной, а в конечном итоге – к современному «информационному обществу». Эта нарративная модель, восходящая к теоретическим построениям Гарольда Инниса (Innis, 1950, 1951) и Маршалла Маклюэна (McLuhan, 1962), в своем упрощенном виде трактует исторический процесс как прогрессивное замещение «примитивных» медиа более «совершенными». Однако современные исследования в области медиаархеологии (например, работы Зигфрида Цилински, Zielinski, 2006) и истории информации (сводный труд «The Information: A History, a Theory, a a Flood» Гликера, Gleick, 2011) убедительно демонстрируют нелинейный, гетерогенный и часто цикличный характер эволюции медиасистем. Различные формы грамотности не столько последовательно сменяли друг друга, сколько сосуществовали, конкурировали и взаимодействовали в рамках сложных медиальных экосистем. Так, работа Марины Фусман о новгородских берестяных грамотах показывает одновременное функционирование устных поручений, простейших цифровых записей и развернутых литературных текстов в средневековом городе (Fusman, 2023).

Более того, бинарная оппозиция оказывается неадекватной даже для анализа обществ с широким распространением письменности. Категория «грамотный» крайне неоднородна. Она может включать как человека, способного лишь поставить подпись или прочесть короткий знакомый текст, так и индивида, свободно оперирующего несколькими письменными языками, включая сакральные или ученые (латынь, церковнославянский, арабский, классический китайский). Работы по истории книги и чтения, такие как исследования Роджера Шартье (Chartier, 1995) и Роберта Дарнтона (Darnton, 2009), подчеркивают, что сам характер чтения, цели и способы взаимодействия с письменным текстом радикально менялись в разные эпохи. Простое дихотомическое деление не позволяет уловить эти качественные различия внутри условно «грамотной» группы.

Таким образом, бинарный подход «умеет читать/писать против не умеет» не только затемняет многообразие исторических практик работы с информацией, но и навязывает современным исследователям анахроничную и идеологически нагруженную оптику. Он препятствует пониманию того, как доиндустриальные и раннеиндустриальные общества решали задачи управления, трансляции знаний, заключения соглашений и социальной координации в отсутствие всеобщей алфавитной грамотности. Для преодоления этого тупика необходим отказ от редукционистской дихотомии и переход к более емкому и гибкому концепту – **функциональной грамотности**, который позволит анализировать коммуникативные компетенции в их конкретно-исторической функциональности и в связи с теми социальными, экономическими и технологическими системами, частью которых они являлись.

§ 1.2. Функциональная грамотность как антропологическая и историческая категория

Концепт функциональной грамотности, предлагаемый в качестве альтернативы бинарной модели, представляет собой аналитический инструмент, разработанный на стыке исторической антропологии, социолингвистики и истории знания. Его целью является преодоление анахронизма, присущего оценке прошлого через призму современных, узкоспециализированных навыков, путем смещения акцента на изучение **компетенций, обеспечивавших эффективное функционирование индивида в рамках конкретной социально-экономической и культурной системы**. В этом качестве функциональная грамотность выступает не как универсальная константа, а как исторически изменчивая и контекстуально обусловленная категория, содержание которой варьируется в зависимости от технологического базиса, социальной структуры и доминирующих коммуникативных режимов эпохи.

С антропологической точки зрения, данный подход наследует традиции исследования «науки конкретного» (la science du concret), описанной Клодом Леви-Стросом (Lévi-Strauss, 1962) как сложная классификационная и операционная система, основанная на глубоком, детализированном знании природной среды и её ресурсов. Это знание, будучи систематическим и передаваемым, не требовало алфавитной фиксации для своего функционирования. Близкую концептуальную рамку предлагают исследования «воплощённого знания» (embodied knowledge) в истории науки и техники, например, работы Памелы Смит о ремесленной эпистемологии раннего Нового времени (Smith, 2004, 2022), где подчёркивается невербальная, основанная на опыте и мускульной памяти составляющая профессионального мастерства. Таким образом, функциональная грамотность может проявляться в телесной сноровке, в способности визуально или тактильно оценивать свойства материала, в умении декодировать комплексные сигналы окружающей среды – компетенциях, которые не редуцируются к оперированию письменными текстами.

В исторической перспективе понятие функциональной грамотности позволяет реконструировать **множественные и параллельные «ландшафты грамотности»**, сосуществовавшие в пределах одного общества. Данный термин, вслед за работами историков письменности (например, концепция «literacy landscapes» у Дэниела Уолперта, Walpert, 2023), обозначает совокупность семиотических систем, доступных и востребованных в определённом сообществе. В средневековом городе, как показывают исследования по истории новгородских берестяных грамот (Янин, Зализняк, Гиппиус, 2021), такой ландшафт включал в себя церковнославянскую книжность, бытовую письменность на древненовгородском диалекте, систему княжеских и вечевых символов, цеховые знаки собственности, а также развитые устные практики судопроизводства и торговых переговоров. Аналогично, в аграрной общине функциональная грамотность могла опираться на знание локального агроэкологического календаря, системы мер и весов, технологии ремесленного производства, норм обычного права и устных генеалогий, что подробно документируется в этнографических исследованиях русского крестьянства конца XIX века (например, в материалах Этнографического бюро В. Н. Тенишева).

Ключевым методологическим следствием принятия данной категории является необходимость **функционального анализа конкретных практик**. Вопрос ставится не «был ли человек грамотен?», а «какими кодами он должен был владеть для успешной деятельности в своей социальной роли?». Для крестьянина такой набор кодов включал навыки интерпретации погодных примет, оценки качества почвы, лечения скота с помощью эмпирической ветеринарии, проведения землемерных работ с помощью простейших инструментов и традиционных единиц измерения (например, «выть», «обжа»), а также участия в коллективных решениях сельского схода, регулировавшегося устным обычным правом. Для воина-дружинника или рыцаря функциональная грамотность заключалась в умении «читать» геральдические знаки на поле боя, соблюдать сложный этикет вассальной верности, управлять ленными владениями через систему доверенных лиц (приказчиков) и понимать базовые принципы военной тактики и фортификации, которые до определённого периода передавались преимущественно в устной и наглядной форме.

Важным аспектом концепта является его **релятивность и стратифицированность**. Различные социальные группы в одном и том же хронологическом срезе обладали разными, но внутренне целостными наборами функциональных грамотностей. Сравнительный анализ компетенций крестьянина, монаха-писца и купца демонстрирует не их абсолютное превосходство или отставание друг от друга, а специализацию в различных семиотических средах. Эта стратификация часто носила неиерархический, а скорее параллельный характер, что объясняет устойчивость обществ, где алфавитная грамотность была элитарной монополией. Современные исследования информационных сетей в доиндустриальных обществах, например, анализ коммуникационных потоков в Византийской империи (Preiser-Kapeller, 2023), подтверждают, что эффективное управление и экономический обмен могли осуществляться через сочетание ограниченной письменной корреспонденции в центре и устойчивых устных, ритуализированных практик на периферии.

Таким образом, концептуализация функциональной грамотности как антропологической и исторической категории служит двум основным целям. Во-первых, она позволяет децентрализовать письменность как единственный критерий интеллектуального развития и коммуникативной компетентности в историческом анализе. Во-вторых, она предоставляет исследователям инструментарий для систематического описания и сравнения разнообразных, часто невербальных, способов организации, хранения и передачи знания, которые составляли основу функционирования обществ прошлого. Это создаёт основу для более адекватной и неосуждающей реконструкции когнитивного мира исторических акторов, свободной от телеологического предубеждения о неизбежном триумфе одной формы грамотности над всеми другими.

§ 1.3. Основной тезис и структура монографии

Основной тезис настоящей монографии заключается в следующем: традиционная историография, опирающаяся на бинарную оппозицию «грамотности» и «неграмотности», основанную исключительно на владении алфавитным письмом, формирует искажённое и редукционистское представление о когнитивных и коммуникативных способностях доиндустриальных и раннеиндустриальных обществ. Эта модель не только игнорирует сложные системы неалфавитных и невербальных практик работы с информацией, но и служит инструментом «символического насилия» (Бурдьё, 1977), посредством которого доминирующие группы (религиозные, бюрократические, интеллектуальные) навязывают собственную эпистемологию в качестве универсального стандарта, тем самым маргинализуя и дискредитируя альтернативные формы знания. В качестве альтернативы данное исследование утверждает, что человеческие общества на всех этапах своей истории характеризовались развитой и эффективной **функциональной грамотностью**, под которой понимается совокупность компетенций, позволявших индивидам и группам успешно кодировать, декодировать, передавать и применять информацию, используя те семиотические системы, которые были адекватны технологическим, экономическим и социальным вызовам их конкретной среды. Исторический процесс, таким образом, следует понимать не как линейный прогресс от «неграмотности» к «грамотности», а как последовательность сменяющих друг друга и конфликтующих между собой «режимов функциональной грамотности», каждый из которых представляет собой сложный ансамбль устных, вещественных, визуальных и письменных практик.

Для разработки и доказательства данного тезиса монография структурирована в четыре взаимосвязанные части, последовательно раскрывающие концептуальные основания, эмпирическую панораму, анализ исторического перелома и механизмы формирования предрассудка.

Часть I. Концепт: Анатомия функциональной грамотности посвящена теоретико-методологическому обоснованию исследования.

В главе 1 осуществляется критика бинарного подхода и определяется ключевое понятие функциональной грамотности через призму работ по антропологии знания (Леви-Строс, 1962; Ingold, 2000), истории техники (Smith, 2004) и медиалогии (Gitelman, 2006). В

главе 2 анализируется социальное измерение функциональной грамотности: рассматривается её роль как формы культурного капитала (Бурдьё, 1986) и исследуются механизмы «эпистемического насилия», которые приводят к доминированию одних систем знания над другими, с опорой на современные исследования социологии науки (например, работу Стивена Шейпина о научной революции, Shapin, 1996, и её рецепции).

Часть II. Панорама: Ландшафты грамотности в истории (IX–XVIII вв.) представляет собой сравнительно-исторический анализ различных проявлений функциональной грамотности в доиндустриальную эпоху.

Глава 3 фокусируется на «неписьменных вселенных», реконструируя агротехнические, ремесленные и учётные компетенции крестьянства на материале европейских и российских источников, с привлечением данных археологии и этнографии (работы по истории сельского хозяйства, такие как исследования Виктора Ключарёва о северорусских общинах, 2022).

Глава 4 анализирует грамотности статуса и власти: воинскую (геральдика, военный этикет), духовную (сакральные языки, экзегеза) и суверенную (ритуалы власти, невербальная коммуникация монарха).

Глава 5 рассматривает городские и маргинальные формы, включая купеческую грамотность (системы мер, учёта, межъязыкового посредничества) и перформативные практики скоморохов и шутов.

Часть III. Перелом: Великое размежевание грамотностей (XIX – начало XX вв.) исследует кризис традиционных систем функциональной грамотности под воздействием модернизации.

Глава 6 рассматривает проект всеобщего школьного образования и стандартизации национального языка как целенаправленную политику по созданию новой, унифицированной грамотности, необходимой для функционирования индустриального общества и национального государства, с опорой на работы Джеймса Скотта о государственных проектах упрощения (Scott, 1998) и историков образования (например, Andy Green, 2013).

Глава 7 представляет собой углублённое кейс-стади на материале русского крестьянства. В первом её разделе проводится детальная реконструкция системы традиционной функциональной грамотности (агроэкологической, правовой, ремесленной, коммуникативной). Во втором – анализируется дискурс интеллигенции, чиновничества и ранних этнографов, конструировавший образ «тёмного», неграмотного крестьянина (на материале публицистики, отчётов земств и переписей). В третьем разделе исследуется социальный и когнитивный конфликт, вызванный столкновением этой системы с требованиями письменного права, рыночной экономики и политической мобилизации.

Часть IV. Механизмы: Как рождаются и умирают предрассудки о неграмотности посвящена анализу долгосрочных последствий этого размежевания.

Глава 8 исследует генезис и воспроизводство стереотипа о неграмотности прошлого, прослеживая его истоки в сакрализации письменного текста в религиозных традициях, его закрепление в административной статистике XIX века и его теоретическое обоснование в эволюционистских концепциях истории.

Глава 9 проводит параллели с современностью, анализируя профессиональные жаргоны как новые сословные грамотности (с опорой на социолингвистику, например, работы Джона Свилза, Swales, 1990) и цифровой разрыв как новую форму функционального неравенства, исследуемую в работах по digital divide (van Dijk, 2020; Ragnedda, 2023).

В Заключении суммируются основные выводы о множественности и исторической изменчивости грамотности, формулируется гуманистический императив признания ценности инаковых эпистемологических систем и намечаются перспективы дальнейших исследований в области истории знания и коммуникации. Таким образом, структура монографии выстроена как движение от теории к конкретному историческому анализу и далее к рефлексии о механизмах формирования исторического знания, предлагая целостную модель для переосмысления роли и природы грамотности в человеческой истории.

§ 1.4. Методология: синтез истории ментальностей, социолингвистики, семиотики и антропологии

Методологическая основа настоящего исследования строится на междисциплинарном синтезе, необходимом для анализа феномена функциональной грамотности в его исторической полноте и сложности. Такой объект исследования, по своей сути трансверсальный, не может быть адекватно осмыслен в рамках одной дисциплинарной парадигмы. Следовательно, в работе применяется интегративный подход, комбинирующий инструментарий и исследовательские перспективы истории ментальностей, социолингвистики, семиотики и антропологии, что позволяет реконструировать как когнитивные и коммуникативные практики прошлого, так и их социальные условия и культурные значения.

**История ментальностей**, понимаемая в широком смысле как исследование коллективных установок, способов восприятия и категорий мышления исторических субъектов (в традиции, заложенной школой «Анналов», прежде всего работами Люсьена Февра и Марка Блока, и развитой в трудах таких историков, как Роже Шартье и Робер Мандру), предоставляет ключевой методологический ориентир. Задача состоит не в простой фиксации наличия или отсутствия навыков, а в понимании того, каким образом различные формы грамотности структурировали картину мира, определяли границы понятного и возможного для представителей разных социальных групп. Это предполагает анализ неявных, имплицитных предпосылок, стоящих за практическими действиями. Например, исследование функциональной грамотности средневекового крестьянина требует реконструкции его восприятия времени (циклического, привязанного к природным и литургическим циклам, в противовес линейному, абстрактному времени горожанина Нового времени), пространства (топографически конкретного, насыщенного символическими маркерами, а не геометрически абстрактного) и причинности (часто магико-религиозной или основанной на аналоговом мышлении). Современные разработки в области cognitive history, например, работы Дэниела Смайлза (Smail, 2008) о нейроистории или Карла Плоета (Ploet, 2021) о применении теорий embodied cognition к историческому материалу, позволяют уточнить этот анализ, связывая ментальные структуры с особенностями материальной среды и социального взаимодействия.

**Социолингвистика**, в её историческом измерении (historical sociolinguistics), даёт инструментарий для анализа языка как социального явления и коммуникативных практик в их связи с властными отношениями и социальной стратификацией. Ключевыми являются концепции языкового сообщества, речевых жанров, языкового сдвига и диглоссии (Ferguson, 1959; Fishman, 1967). Исследование функциональной грамотности требует понимания того, какие языковые или семиотические коды использовались в различных социальных сферах (сакральной, юридической, административной, бытовой, профессиональной), и как доступ к этим кодам регулировался. Работы Уильяма Лабова о социальной стратификации языка в современных обществах (Labov, 1972) и их адаптация к историческому материалу, например, в исследованиях Тертуту Невалайнен по ранненовоанглийскому (Nevalainen, 2023), показывают, как языковые переменные коррелируют с социальным статусом, полом и родом занятий. В контексте данного исследования это позволяет анализировать, например, как диглоссия между латынью и народными языками в средневековой Европе или между церковнославянским и русским в Московской Руси структурировала доступ к знанию и авторитетным дискурсам, создавая иерархии функциональных грамотностей. Анализ металингвистических комментариев, терминологических заимствований и сфер использования различных кодов в документальных и нарративных источниках становится важным эмпирическим приёмом.

**Семиотика**, в особенности её социокультурное направление, связанное с именами Юрия Лотмана и Московско-тартуской школы, а также работы Умберто Эко о теории знаков и интерпретации (Eco, 1976), предлагает аппарат для анализа любых знаковых систем, выходящих за рамки естественного языка. Поскольку функциональная грамотность включает визуальные, предметные, жестовые и пространственные коды, семиотический подход является незаменимым. Он позволяет рассматривать геральдическую символику, иконографические каноны, систему орнаментов на одежде, межевые знаки или устройство сакрального пространства храма как тексты, подлежащие декодированию. Анализ включает установление кода (соотношения означающего и означаемого в данной культуре), синтагматики (правил сочетания элементов, например, в гербовом щите) и прагматики (условий и целей использования знака). Это даёт возможность систематически изучать невербальные формы коммуникации и хранения информации, которые составляли существенную часть повседневной грамотности доиндустриальных обществ. Современные исследования материальной культуры и visual studies (например, работы Джилл Пул о визуальной антропологии, Poole, 2022) активно развивают этот инструментарий.

**Социальная и историческая антропология** завершает методологический синтез, обеспечивая сравнительную перспективу и фокус на практиках. Подход, восходящий к практике-ориентированным теориям Пьера Бурдьё (понятие габитуса, теория практик) и развитый в исторической антропологии (например, в работах Арона Гуревича о средневековой культуре), позволяет сместить акцент с декларируемых норм и институтов на реальные, повседневные действия индивидов. Функциональная грамотность исследуется не как абстрактное знание, а как воплощённая, реализуемая в конкретных ситуациях компетенция. Антропологический подход, часто основанный на плотном описании (thick description, Клиффорд Гирц, Geertz, 1973) и микроисторическом анализе, требует пристального внимания к контексту, к деталям практического действия – будь то процесс заключения устной сделки на торгу, ритуал внесения записей в общинную книгу или техника обучения ремеслу через подражание. Этнографические методы ретроспективного анализа, применяемые к историческим источникам (протоколам допросов, судебным делам, личным дневникам, описаниям путешествий), позволяют реконструировать логику этих практик «изнутри». Современные антропологические исследования знания, такие как работы Тима Инголда о perception и skilled practice (Ingold, 2000, 2011), предлагают концептуальные рамки для анализа недискурсивных, основанных на внимании и отзывчивости к материалам и среде форм знания, которые были центральными для многих доиндустриальных профессий.

Синтез этих дисциплинарных перспектив осуществляется в работе на уровне исследовательских вопросов, выбора источников и техник их интерпретации. Так, анализ роли узелкового письма кипу в империи Инков будет включать семиотический разбор структуры и цветовой кодировки (Urton, 2003), социолингвистическое рассмотрение статуса кипукамайоков как особой касты знатоков, историко-ментальную реконструкцию восприятия числовых данных и обязательств через материальный объект, а также антропологический анализ практик создания, хранения и «чтения» кипу. Подобный интегративный подход позволяет преодолеть фрагментацию знания о прошлом и предложить целостную картину того, как люди в разные эпохи структурировали информацию, общались и действовали в мире, будучи функционально грамотными на языке своей культуры.