Читать книгу Московское время: Секунда до нуля - Группа авторов - Страница 2

Марат Кольцов работал на той высоте, где город перестаёт пахнуть и начинает только светиться. Москва на исходе декабря выдалась сухой и колючей. Марат висел в люльке, прижатой к стеклянному боку башни «Федерация», и методично стирал со стекла следы чужого присутствия. Ветер на уровне восьмидесятого этажа не просто дул – он жил своей собственной, агрессивной жизнью, пытаясь оторвать стальную коробку от зеркального монолита и швырнуть её вниз, на бетон стилобата.

За триплексом шло совещание. Марат видел людей в дорогих пиджаках, видел их раскрытые в беззвучном крике рты и указательные пальцы, вонзающиеся в воздух, словно шпаги. Между ним и ими было всего пять сантиметров стекла, но Марат знал: это расстояние длиннее, чем путь до Андромеды. Если он сейчас начнёт бить кулаком в окно, корчить рожи или изображать пантомиму, они не просто не услышат – они физически не смогут поверить, что за гранью их стерильного мира существует кто-то ещё. Человек в оранжевом жилете, висящий над бездной, был для них лишь дефектом освещения или бликом на мониторе. Это и был его личный световой год, упакованный в тесные границы Садового кольца.

Он провёл скребком, и за мутной пеной открылось лицо человека. Тот сидел в самом конце длинного стола, подпёрши голову кулаком. Перед ним стояла нетронутая чашка кофе, над которой уже перестал подниматься пар. Марат про себя назвал его Акакием – тот носил свой серый, идеально подогнанный костюм с таким видом, будто это была единственная вещь, защищающая его от ледяного ветра мироздания. Акакий смотрел прямо на Марата, но взгляд его проходил насквозь, устремляясь куда-то в сторону заснеженных крыш ТЭЦ‑12 и заброшенных промышленных зон, где город ещё сохранял свою материальную, тяжёлую и честную сущность. Там, внизу, время текло иначе – медленнее и тяжелее, как мазут в старых баках.

В наушнике хрустнул голос бригадира Луки, возвращая Марата из метафизических раздумий к реальности:

– Кольцов, хорош в аквариум пялиться. Ты за сегодня только три пролёта прошёл, так мы до полуночи не закончим. Спускайся на пятьдесят пятый, там в угловом кабинете кто-то помадой на стекле послание оставил. Заказчик требует убрать это безобразие немедленно, пока генеральный не приехал.

Люлька поползла вниз, содрогаясь от порывов ветра. На пятьдесят пятом Марат затормозил. На стекле изнутри алым было выведено: «Простите». Буквы были крупными, неровными, написанными с надрывом, будто рука пишущего дрожала. Марат замахнулся шубкой, обильно смоченной в спиртовом растворе, но остановился, поражённый пустотой за стеклом.

В кабинете никого не было. Перевёрнутый стул, на полу – брошенная тёмная куртка и россыпь каких-то бумаг. Это «простите» висело в воздухе, как крик, застывший в безвоздушном пространстве. Марат прижал ладонь к холодному стеклу прямо напротив алой буквы «П». Ему показалось, что стекло вибрирует – не от ветра, а от того самого призрачного поезда, про который постоянно бредил старик Петрович, охранник с первой парковки, бывший путеец, знавший о железной дороге всё и даже больше.

Работа промышленного альпиниста – это вечная, сизифова борьба с энтропией огромного города. Ты делаешь мир вокруг этих людей чище, прозрачнее, зная, что через неделю он снова покроется плотным слоем гари, копоти и чьего-то накопленного отчаяния. В Сити это ощущение было возведено в абсолют: здесь стекло служило единственной хрупкой границей между хаосом внешнего мира и фальшивым порядком корпоративных коробок.

Смена закончилась, когда огни Москвы слились в единое пульсирующее марево. У входа в башню Марата встретил Петрович. В преддверии праздников старик нацепил дешёвый красный колпак с белым помпоном, который смотрелся на его изборождённом морщинами лице как горькая шутка.

– Марат, – Петрович выдохнул облако пара, густо пахнущего «Явой» и дешёвым чаем. – Ты там сверху, с небес своих, ничего странного не заметил? Никаких огней на путях в депо?

– Каких огней, Петрович? Обычные пробки на Кутузовском, всё стоит мёртвым колом.

– Да я не про жестянки эти… – Петрович досадливо махнул рукой. – Слышал я вчера от мужиков из Перервы, видели они состав. Старый, ещё паровозной тяги. Дым валит чёрный, а в окнах – свечи горят, настоящие. Идёт безо всякого расписания, нигде его нет. Говорят, он забирает тех, кто в этом году совсем в тупик зашёл, кому выйти некуда.

Марат кивнул, не желая разрушать хрупкую иллюзию старика. Он пошёл в сторону метро «Деловой центр», лавируя между ревущими чёрными внедорожниками. Возле одного из них стояла женщина в тонком чёрном пальто, совершенно не защищавшем от декабрьской стужи. Она тщетно пыталась прикурить, но ветер раз за разом гасил слабую искру зажигалки. Марат молча достал из кармана коробок спичек и, загородив пламя ладонями, как драгоценность, протянул ей огонь.

– Полететь бы, – вдруг негромко, почти шёпотом сказала она, глядя вверх, где в черноте неба растворялась подсвеченная верхушка «Федерации». – Просто сделать шаг и не упасть камнем вниз, а поплыть над всем этим шумом, над этой суетой…

Марат вспомнил перевёрнутый стул на пятьдесят пятом этаже и алое «простите».

– Здесь не летают, – сказал он сурово, стараясь скрыть дрожь в голосе. – Здесь только моют стёкла, стоят в пробках и ждут, когда наконец закончится эта бесконечная смена.

Дома, в своей тесной однушке на окраине, Марат долго стоял у окна, глядя на далёкое зарево центра. В его кармане лежал старый, выцветший красный флажок – настоящий железнодорожный раритет, подаренный когда-то дедом-бригадиром. Дед всегда говорил, что красный флаг – это не только приказ «стоп», но и точка высшего внимания, просьба оглянуться. Марат поднял флажок и на мгновение прижал его к холодному стеклу. Ему показалось, что где-то там, на самой границе слышимости, сквозь монотонный гул Садового кольца пробился тонкий, чистый звук – будто серебряная ложечка мерно бьётся о стенки стакана в старом подстаканнике. Поезд шёл.