Читать книгу Московское время: Секунда до нуля - Группа авторов - Страница 3

Снег в Мерзляковском переулке не падал – он атаковал. Он звучал как рассыпавшаяся коробка с металлическими канцелярскими кнопками, яростно и сухо ударяя в жестяной оконный отлив старого дома. Илья Аркадьевич Тенетов, корректор с тридцатилетним стажем, проснулся от этого звука и сразу понял: в городе снова накопились критические ошибки.

Последние дни года всегда казались ему одним бесконечным, затянувшимся дефисом, соединяющим то, что уже прожито, с тем, что ещё только предстоит вытерпеть. Его жизнь десятилетиями состояла из вылавливания опечаток, борьбы за чистоту смыслов и правильную постановку знаков препинания, но теперь он начал видеть изъяны не только в корректурных листах, но и в самой ткани Москвы. Неправильно настроенный угол фонаря, лишняя буква на неоновой вывеске, человек, стоящий не на своём месте в потоке прохожих – всё это требовало его невидимой, ювелирной правки.

Он подошёл к окну. Прямо напротив, на фасаде исторического здания, рабочие монтировали гигантский светодиодный экран. Илья Аркадьевич вздохнул, протирая очки краем фланелевой пижамы. Его маленькая квартира, до самого потолка забитая словарями и стопками пожелтевших газет, казалась последним оплотом здравого смысла в мире, который стремительно превращался в перегруженный цифровой шум.

– Илья Аркадьевич, вы опять за своё? Холодно же, сидели бы дома, телевизор посмотрели! – Кира, соседка по лестничной клетке, столкнулась с ним в дверях, когда он, закутанный в старое пальто, выходил в подъезд.

– Телевизор – это избыточное прилагательное, Кира, – мягко ответил он. – А Москва не ждёт. На исходе года кто-то должен проверять, на месте ли тишина и не сместились ли акценты в переулках.

Он вышел на улицу. Снег хрустел под подошвами стоптанных ботинок, как сухая, пережжённая бумага. Илья Аркадьевич шёл своим привычным, выверенным годами маршрутом. У Никитских ворот он увидел Пустынника – старого скрипача Семёна Степановича. Тот сидел на складном брезентовом стульчике, закутанный в три шарфа, а в его открытом футляре вместо денег лежали использованные железнодорожные билеты и старые компостерные талоны.

– Слышите, Тенетов? – Пустынник поднял смычок, указывая в сторону Тверского бульвара. – Город звенит. Тонко так, едва уловимо. Будто кто-то серебряной ложечкой по стенке стакана бьёт. Это там, на путях, за товарными станциями, формируют особенный состав. Он не для тех, у кого чемоданы и билеты в бизнес-класс. Он для тех, кто потерял свою страницу или просто оказался лишним в этом издании.

– Я корректор, Семён Степанович. Я знаю всё о лишних знаках. Но я никогда не верил в поезда, которые доставляют людей прямо к вершине их собственного смысла.

Тенетов побрёл дальше, в сторону Остоженки. Метель усилилась, превращая встречных прохожих в неясные, размытые наброски угольным карандашом. Он зашёл погреться в небольшую чебуречную «У Покровских ворот», чудом сохранившуюся в этом районе. За стойкой стояла Надежда – женщина с бесконечно усталыми глазами человека, который видел слишком много человеческих драм, но решил вопреки всему остаться добрым. Она, не спрашивая, поставила перед ним стакан обжигающего чая в тяжёлом советском подстаканнике.

– Опять правишь мир, Аркадич? – Надежда грустно улыбнулась. – Скоро всё изменится. Один год уйдёт, другой придёт. Глядишь, и опечаток в жизни станет меньше.

– Дело не в количестве слов, Надежда. Дело в пробелах. Люди совершенно перестали замечать пустое место. А ведь именно там, в этих паузах, и живёт настоящая правда, которую невозможно подвергнуть цензуре.

Выйдя из чебуречной, он столкнулся с женщиной. Она стояла прямо под фонарём, глядя на то, как снежинки сгорают в луче жёлтого света. На ней было длинное серое пальто, а шею обматывал шарф глубокого винного, почти багряного цвета. В руках она сжимала небольшой блокнот в кожаном переплёте.

– Простите, – негромко сказал Илья Аркадьевич, остановившись рядом. – Вы тоже записываете опечатки этого города?

Женщина вздрогнула и посмотрела на него. В её глазах отражались огни рекламных щитов.

– Я записываю маршруты, которых больше нет на картах. Мой муж говорит, что я слишком много фантазирую и живу в вымышленном мире. А я просто хочу найти место, где текст не прерывается кричащими заголовками и обязательствами. Вы знаете, где здесь ближайший тупик? Тот самый, откуда уходят эти… поезда?

– Меня зовут Илья Аркадьевич. А тупиков в Москве не осталось, их все застроили эстакадами. Но если мы пройдём через дворы Сивцева Вражка, там ещё сохранились места, где время спотыкается и даёт нам фору.

Они пошли вместе. Тенетов вёл её сквозь лабиринты переулков, показывая дома, которые помнили ещё ту, не исчёрканную рекламой Москву. Он рассказывал ей о том, как одна неправильно поставленная запятая в приказе может сломать жизнь, а она слушала его так внимательно, будто каждое его слово было важным объявлением на вокзале, от которого зависела её судьба.

– Меня зовут Маша, – сказала она, когда они остановились в тихом, заваленном снегом дворе. – Я чувствую, что это мой последний шанс успеть на этот рейс.

Илья Аркадьевич достал из внутреннего кармана пальто свой старый красный корректорский карандаш. Он был сточен почти до самого основания, но грифель ещё был острым.

– Я всю жизнь занимался тем, что подчищал чужие мысли. А сегодня мне впервые хочется внести свою собственную правку в этот хаотичный текст.

Он подошёл к стене старого гаража, покрытой чистым, нетронутым слоем инея, и аккуратно, каллиграфическим почерком написал: «Здесь начинается тишина».

В этот самый миг откуда-то со стороны Киевского вокзала донёсся звук – протяжный, металлический, бесконечно тоскливый. Это не был гудок автомобиля или шум строительной техники. Это был голос поезда, трогающегося в путь. Маша крепко сжала его руку.

– Слышите? Тот самый звон ложечки. Значит, Пустынник не врал. Он существует.

Тенетов посмотрел на свою надпись. Ярко-красный грифель на белом фоне выглядел как стоп-сигнал. Или как тот железнодорожный флажок, который он случайно заметил сегодня на балконе одной из высоток, когда шёл сюда.

– Идите, Маша, – сказал он, стараясь, чтобы голос не дрожал. – Вам нужно успеть. Там, в составе, ваше место точно не занято. А я останусь. Кто-то же должен вычитывать этот город до самого рассвета, чтобы он окончательно не превратился в бессмысленный набор символов.