Читать книгу Чаруса (роман) - Группа авторов - Страница 5

Выкарабкавшись из глубокого сугроба, Епифан, дико ругаясь, на четвереньках выполз на берег, огляделся затравленным зверем вокруг себя, хотел было бежать к избушке бобылки, но вспомнив о тяжелых кулаках Кешки Дымова, передумал: голова своя, не чужая и не сноп ржаной, чтобы молотить ее и так в ней гудит медным гудом.

– Ну, Кешка, погоди, – с яростью выдавливал из себя Епифан лающие слова угрозы, – бог даст расквитаюсь и с тобой, Епифан Зозулин должником отродясь ни у кого не был. Попадешься и ты в темном заулочке, гад…

Ворвавшись в дом, Епифан очумело постоял посредине просторной избы, осовелыми глазами шаря по заугольям, заметил в кути побелевшую как первый снег Марию, дико заорал.

– Ограбили! Обобрали до нитки! Все, все супротив меня, и Спирька, и ты, стерва старая, и Кешка Дымов. Нате, рвите мою душу!

Мария онемела от страха, только и выговорила непослушными занемевшими губами.

– Епифанушка, родимый мой, остепенись…

– Сс-те-пе-нись! Кляча изъезженная. Чо не орала благим матом, когда пашеничку выгребали из ям, пошто волосы на себе не рвала? Пошто людей не звала на помощь, караул не кричала?

Мария заготовила опару, собралась ставить квашню и сеяла в это время муку. Сито из ее рук выпало, всю затрясло как в приступе малярии.

– Середь бела дня грабили, а ты молчала в тряпичку? У, постылая!

Епифан взмахом кулака смахнул со стола сито, словно сдунул, оно, рассеивая по полу муку, покатилось по избе и, сделав круг, легло у его ног, он остервенело пнул его под потолок.

– Мучица-то последняя, завтра зубы клади на полку, волком вой, Христа ради проси под подоконьем…

Заметив висевшую на костыле, вбитом в стену ременную нагайку, Епифан сорвал ее и стал исступленно наотмашь хлестать Марию по протянутым к нему с мольбою рукам, лицу, спине. Мария вертелась как заведенный волчок.

– Епифанушка, родимый, смилуйся, пожалей, ить я ни в чем не виновата, али на тебе креста нет.

–Молчи! Убью!

Мария, давно привыкшая к мужниным потасовкам за любую малую провинность и без провинности, не кричала, не выла в голос, не звала на помощь соседей, она до крови кусала губы, намертво стискивала зубы и не проронив ни звука, плясала под хлесткими ударами плети, загораживая руками глаза.

Бросив плеть, Епифан наотмашь ударил Марию по лицу, она, тяжело охнув, улетела в дальний угол избы, поползла на четвереньках как раздавленный червяк в горницу, под широкую кровать, оставляя за собой кровавый след.

– Всех порешу! И Спирьку и тебя, потатчицу!

В это время во дворе заливисто залаял Волчок, раздался громкий, требовательный стук сначала в ворота, потом в ставню. Епифан застыл в оцепенении посредине избы, впервые увидев рассыпанную по всему полу муку, сломанное сито под порогом, нагайку. Он смотрел на все это отупело и бессмысленно налитыми кровью глазами. Прохрипел.

– С обыском? Брать у меня нечего окромя души. Берите, гады!

В ставню колотили все настойчивее и сильнее.

– Марья, поди открой.

Мария не издала ни звука.

Тогда Епифан, пошатываясь и тяжело топая, пошел открывать калитку поздним ночным гостям. Когда увидел высокого тучного человека с наганом в руке и троих, идущих за ним с винтовками, сразу обмяк. Хмель как рукой сняло.

– Заходите, гостеньки незваные.

Трое с винтовками остались у дверей, начальник прошел, перешагивая через рассыпанную муку, в передний угол, сел за стол.

– Присаживайся, Зозулин, на лавочку. Потолкуем.

Епифан сел. Опустил руки. Чувствовал, как задрожали коленки. мелькнула мысль: "Это – конец".

– Что же это мучку-то по всей избе сеяли? Лишняя?

Епифан молчал.

– Жена где?

– Марья, выйди. Спит, поди, в горнице.

Мария не подала ни звука.

– Бил?

Епифан не ответил.

– Ладно. Положи сюда, – начальник постучал пальцем по столу, – Епифан Зозулин, все имеющееся у тебя оружие.

– Откуда у меня оружие? – вскинул голову Епифан.

– Положи сюда. Лучше будет. И не вздумай шалости шалить.

Епифан было вскочил, но снова сел на табуретку, уронил руки.

– Берите сами, если найдете.

– Семушкин! Принеси обрез.

– Есть!

– Я сам! – встрепенулся зозулин.

– Сидеть, Зозулин! Сидеть!

Услышав в избе громкие голоса, Мария выползла из-под кровати, тенью проскользнула мимо мужа и застыла, окаменела в кути, скрестив руки на высокой груди. Была она еще совсем не изъезженной клячей и старой стервой, а молодой статной женщиной лет тридцати пяти, с густыми смолистыми волосами, большими голубыми глазами, подернутыми ранней печалью и никому не высказанной женской тоской и болью. Была Мария по-видимому из той семижильной породы русских сибирских женщин, которая и "коня на скаку остановит, в горящую избу войдет". Следы былой красоты не угасли в ней, а только привяли, чуть пожухли. ее недавнем женском величии и красоте говорило еще все: и пышные густые волосы, причесанные гладко с пробором посредине и уложенные высоким клубком на затылке, и стройные точеные ноги, и пышная высокая грудь. Во всем ее облике чувствовалась какая-то добрая притягательная сила, а голубые глаза смотрели на мир с ласковой доверительной теплотой. Такие сильные душой, открытые и добрые женщины попадаются у нас на Руси, как правило, либо горьким пьяницам, либо деспотам, но несут свою ношу, порой невыносимую, покорно и безропотно ("от судьбы не уйдешь, так, видно, на роду написано").

Теперь Мария глядела на мужа с искренним участием и состраданием, хотя все ее тело жгло от ударов нагайки, словно ее только что голую острекали крапивой, в голове гудело, сильно болела ушибленная во время падения нога. Но это ее беспокоило меньше всего. Теперь она думала о том, что Епифана по-видимому заберут и надолго, а они со Спирькой останутся без гроша денег и без единой зернинки хлеба. Деньги, какие были Епифан прихоронил так, что ни один черт не сыщет, а сказать, где они – не скажет, не об этом теперь его думы. Со страхом и природной женской жалостью вслушивалась она в разговор и чувствовала, как по всему телу проходил судорогой мелкий озноб. Один глаз у Марии заплыл, на руках и ногах набухали кровью следы нагайки.

– Бил как скотину? – пристально оглядев хозяйку, спросил начальник.

– Не-е, бить не бил, так, постращал маненько. Хлебушко сегодня у нас весь забрали до зернышка, вот он и осерчал на меня, зачем, дескать, я давала.

– Да, постращал маненько. Все тело плетью исполосовано, вон она валяется, плеть-то под порогом, и глаз весь заплыл.

– Дак ведь это испокон веку так заведено, да убоится жена мужа своего. Вот Епифанушка и постращал самую малость…

– Ну, ну…

Вернулся Семушкин и положил на стол перед начальником обрез и подсумок с патронами. Епифан побледнел и губы у него задрожали.

– Из этого убил Селезнева?

– Никого я не убивал.

– Врешь, Зозулин. Ведь мы все знаем. Знаем о тебе больше, чем ты сам о себе знаешь. Так что дурачком не прикидывайся.

"Спирька, – обожгла Епифана страшная мысль. – Все Спирька. И где был хлебушко спрятан, он выдал, и где обрез хранится, и кто убил Селезнева. Все Спирька христопродавец. Теперь конец. вспоил, вскормил погибель на свою голову. Чуяло мое сердце, что не доведут до добра эти книжечки, избы-читальни, репетиции, это якшанье с молодой учителкой, заводилой в комсомоле. Чуяло да не подсказало. Приструнить надо было парня, в узде держать, не уберег, не упредил, вот теперь и расплачивайся. дорого расплачивайся…"

Эти мысли Епифана оборвал строгий голос.

– Собирайся, Зозулин.

– А чо мне собираться? Пачпорт на извозчика, чемодан в карман,– Епифан едко ухмыльнулся. – Собрался. Айдате везите, куда надо.

На Марию, застывшую в кути, он даже не взглянул. Кипело, клокотало в его груди от бессильной ярости и злобы. понял, что опять дал промашку. Когда начальник приказал принести и положить перед ним на стол оружие, надо было пойти, взять обрез, зарядить всю обойму и пострелять гадов. Не думал он, сном духом не знал, что им все уже известно. Спирька, гад. Все Спирька. Проклят будь от меня навеки.

Над селом нависла тяжелая, глухая предрассветная одурь. Не мигнет ни в одном оконце огонек, не брехнет с просонья собака. Только два оконца кособокой избенки бобылки цедили на снежные наметы желтоватый свет.

"Не спят, – мрачно подумал Епифан, – змееныша отхаживают. Слабо я его тюкнул, вскользь. И тут дал промашку, пить не надо было столь. А теперь все. Теперь конец…"

Сердце его тисками стиснула боль. Он запахнул полушубок, сел, окруженный вооруженными людьми в просторную кошовку и покорно и обреченно смежил глаза. Сытые лошади, выехав на дорогу, перешли на рысь, закружились, поплыли закуржевелые деревья, заскрипели кованые полозья, и родное село растаяло в темряве. А в голове словно надоедливая осенняя муха бились, пронзая болью пророческие слова бытия: "Кто прольет кровь человеческую, того кровь прольется рукою человека…"