Читать книгу Коллекция неудач - Группа авторов - Страница 2

Дождь к утру кончился. Небо над Мехико было цвета мокрого асфальта, серое и тяжелое. Таким оно бывает после хорошего, долгого ливня – вымытым, но усталым.

Братья Эспиноса подъезжали к офису нотариуса по отдельности. Так, наверное, и надо. Не вместе же им теперь идти по жизни. Хавьер – первым, на своем большом черном «Шевроле». Он и припарковался так, будто место было зарезервировано только для него. Карлос – на низком серебристом «Порше», проскочив желтый свет на последней секунде. Диего приехал на такси. Сидел сзади и смотрел, как запотевает стекло от его дыхания.

Кабинет Дона Хуана Карлоса Кавальеро находился в старом, но безупречном здании в самом центре. Здесь не было вывесок, только маленькая медная табличка у тяжелой дубовой двери. Диего вспомнил, как отец водил его сюда мальчишкой. «Видишь, сынок? – говорил он. – Настоящая сила не кричит. Она тихо стучит такими вот дверями».

В приемной пахло, как в библиотеке старого университета: пыль, воск, старые книги и что-то еще – время, наверное. Или деньги. Деньги, которые тоже умеют стариться и пахнуть.

Дон Хуан встретил их с тем же выражением лица, с которым хоронил их отца два дня назад. С профессиональной, отшлифованной годами печалью. Он был не просто нотариус. Он был хранителем. Хранителем чужих тайн, чужих состояний, чужих обид.

– Прошу, – сказал он, указывая на три стула перед своим гигантским столом.

Сели. Хавьер – прямо, как на военном совете. Карлос – нервно подкатываясь поближе. Диего – на краешек, чувствуя, как скользит по лакированному дереву.

На столе лежали три папки. Синие, плотные.

– Рикардо был моим другом, – начал Дон Хуан, снимая очки и протирая их шелковым платком. Голос у него был глухой, как звук из-под земли. – И я всегда уважал его ясный ум. Он все предусмотрел. Каждую мелочь. Давайте не будем тянуть.

Он надел очки, открыл верхнюю папку. И понеслось.

Это было похоже не на чтение, а на зачитывание приговора. Только приговор был разный. Хавьеру – заводы. Все три. Со всеми цехами, складами, землей, патентами, долями, счетами. Слово «контрольный пакет» прозвучало так весомо, будто на стол положили чугунную гирю. Хавлер лишь слегка кивнул. Мол, да, я знал. Так и должно быть. Он сжал кулак на колене, костяшки побелели. Не от волнения. От собственности.

Карлосу – салоны. Сеть «АвтоПаласиос Эспиноса». Все семь. Плюс земля. Плюс франшизы. И – Дон Хуан сделал паузу – яхт-клуб в Акапулько. Карлос аж подпрыгнул на стуле. Лицо его расплылось в широкой, детской улыбке.

– Боже… Папа… Он же знал, что я…

Он не договорил, смахнул внезапно навернувшуюся слезу. Для него это был не актив. Это была любовь, переведенная на язык документов. Отец видел его, помнил, что он любит.

Диего слушал, и казалось, стул под ним становится все ниже, а потолок – все выше. Между ним и братьями вырастала стена. Прозрачная, но невероятно прочная. Стена из денег, ответственности, серьезности. Они были по ту сторону. Он – по эту.

– Диего Эспиноса, – голос Дона Хуана стал тише, в нем появилось что-то… осторожное. Почти извиняющееся.

Диего поднял голову.

– Вам ваш отец завещал полное право собственности на гостиницу «Ла-Перла-Негра» в районе Истапалапа.

Тишина. Не драматичная. Глупая.

– Это… та самая? – Хавлер медленно повернулся к Диего, брови поползли вверх. – Его первая лачужка у рынка?

– Функционирующая гостиница эконом-класса, – поправил Дон Хуан, но поправка звучала жалко. – Тридцать номеров. Есть управляющий. Приносит стабильный, пусть и скромный, доход.

Диего знал. Он получал от нее дивиденды последние три года. Деньги, на которые можно было жить. Хорошо жить. Лучше, чем почти все в этой стране. Мечта.

И полная ерунда по сравнению с заводами и салонами. Пыль. Стружка от их махины.

– И… это все? – вырвалось у Карлоса. Он тут же смутился, покраснел. – Я имею в виду… из активов?

– Все, что относится к формальной части наследства, – кивнул Дон Хуан. Потом взгляд его снова упал на Диего, и в нем мелькнуло что-то сложное. – Также, согласно личному, не включенному в опись распоряжению, вам надлежало получить от меня один предмет. Я вручил его вам лично на следующий день после смети вашего отца, как и было указано.

Все посмотрели на Диего.

Он кивнул. Горло стало очень сухим.

– Да. Я получил.

– Что получил? – не понял Карлос.

Диего сглотнул. Он вспомнил тот картонный ящик, который Дон Хуан передал ему в прихожей дома, когда приезжал выразить соболезнования. Сказал только: «От отца. Лично для вас». Диего, оглушенный горем, просто отнес его в кабинет и поставил в угол. А потом, следующим вечером, когда дом наполнился чужими голосами, открыл…

– Коробку, – выдавил он. – С вещами отца.

Хавлер издал короткий звук, не то вздох, не то хмык. Звук облегчения. Всё встало на свои места. Диего, младший, мечтатель, получает свою символическую долю: ностальгический сувенир в виде гостиницы-ветерана и коробку с отцовскими безделушками. Справедливо. Даже трогательно. Бизнес – братьям, память – мечтателю.

– «Перла» – дело хорошее, честное, – сказал Хавлер, и в его голосе впервые зазвучали те нотки, которые, Диего чувствовал, будут звучать теперь всегда. Нотки покровительства. Сверху вниз. – Ничего там не меняй, управляющий справится. Будешь получать свой доход, свободен как птица. Занимайся своими… – он сделал легкий жест рукой, – проектами. Отец позаботился, чтобы ты ни в чем не нуждался.

«Чтобы я никому не мешал», – мысленно закончил Диего.

Дон Хуан снова надел очки, закрыл папки. Закончил.

На улице, под прояснившимся небом, Хавлер похлопал Диего по плечу. Тяжело, как забивает сваю.

– Крепись. Ты в порядке. Если что – мы рядом.

Карлос обнял его.

– Поедем как-нибудь на яхту! Разгоним тоску!

Их машины рванули с места, растворились в потоке. Диего остался на тротуаре один. В кармане он нащупал холодный металл. Фальшивую монету. Он взял ее из той коробки утром, сам не знал зачем. На удачу, что ли.

Впереди показалось такси, Диего махнул рукой, такси тут же притормозило, подпрыгивая на колдобинах. Он забрался на заднее сиденье, сказал адрес в Ла-Кондесе. Голос прозвучал чужим, сдавленным.

Машина рванула в поток. Шофер, мужик лет пятидесяти с усталыми глазами в зеркале, включил радио. Лил какой-то бесконечный мексиканский поп, сладкий и прилипчивый. Диего смотрел в окно. Город проносился мимо – сначала шикарные витрины Поланко, потом пошло попроще, потом потянулись серые кварталы, похожие на те, где была его «Перла». Он закрыл глаза, но картинка не уходила: лицо Хавьера, полное спокойной уверенности в правильности мира. Улыбка Карлоса – широкая, беззаботная. И его собственная пустота посередине, холодная и липкая, как эта пыль на столе у нотариуса.

Он снова сунул руку в карман, сжал монету. Края врезались в ладонь. Фальшивка. Ненастоящая. Как и его наследство? Или, может, как раз наоборот – только это и было настоящим, а всё остальное, заводы-яхты, лишь блестящая мишура, под которой пустота? Голова раскалывалась.

Такси свернуло на знакомые улицы. Район богатый, тихий. Дома отгораживались от мира высокими заборами, кроны деревьев были подстрижены идеально. Здесь даже воздух был другим – не густым и пряным, а разреженным, стерильным. Здесь пахло деньгами, которые давно отмыли от всего человеческого.

Он расплатился, вышел. Дом стоял неприступный, молчаливый. Огни в окнах не горели. Прислуга, видимо, разошлась после утренней уборки. Он открыл дверь своим ключом – тяжёлую, дубовую. Скрипнула, как всегда.

Тишина внутри была громовой. Она обрушилась на него, стоило переступить порог. Давила на уши, на виски. Ещё вчера этот дом гудел чужими голосами, звоном бокалов, приглушёнными разговорами. Сегодня здесь был вакуум. И в этом вакууме плавала лишь память – о шагах отца по паркету, о скрипе его кресла в кабинете, о смехе, доносившемся иногда из-за закрытых дверей, когда приходили старые друзья.

Диего не стал включать свет в прихожей. Прошёл по длинному коридору, его шаги глухо отдавались в пустоте. Направился прямиком в кабинет.

Дверь была приоткрыта. Он толкнул её, и запах ударил в нос – кожа, старое дерево, слабый, едва уловимый шлейф сигар. Отец не курил здесь годами, но запах въелся в стены, в книги, в тяжёлые портьеры. Он сел за отцовский стол. Массивный, тёмный. На нём теперь не было ничего, кроме тонкого слоя пыли, уже успевшей лечь за сутки, и той самой картонной коробки.

Он придвинул её к себе. Просто смотрел на неё минут пять, может, десять. На знакомый, размашистый почерк отца, выведенный чёрным маркером. «Диего». Не «сыну». Не «младшему». Просто – Диего. Будто он был не наследником, а… адресатом. Получателем некоего сообщения.

Снял крышку. Запах старых бумаг, металла, чего-то ещё – затхлого, но не неприятного. Запах прошлого, законсервированного.