Читать книгу Жнец - Группа авторов - Страница 1

На холме над Кейптауншипом хоронили Грейс Маланго.

Земля была не чёрной, а рыжей, будто её вскрыли по живому. Ветер гнал по склону пыльные вихри и нес с собой два запаха – сладковатый дым горящих свалок и едкую соль Атлантики. Казалось, сама земля выдыхала нищету и дальние пути, которые никуда не вели.

Касиус стоял у края могилы, и дорогой шерстяной пиджак жёг ему плечи, как униформа предателя. Он был одет для парламента, для телекамер, для мира, который лежал внизу, за стеклом лимузина. Здесь же, на холме, его окружали лица, вырезанные из того же красного дерева, что и крест на гробу. Народ маланго. Его народ. Они молчали. Их молчание было гуще и тяжелее любой панихиды.

Он искал глазами мать. Элоиза стояла чуть поодаль, прямая и сухая, как терновый кол. Она смотрела не на гроб дочери-активистки, погибшей при «несчастном случае» во время разгона протеста. Она смотрела куда-то сквозь сына, в ту точку, где должен был быть просто её мальчик Кейси, а не Касиус «Жнец» Маланго, чемпион в чужом костюме.

К нему подошёл Нгози. Старейшина двигался бесшумно, его лицо, испещрённое ритуальными шрамами-знаками рода, напоминало карту высохшей реки.

– Касиус, который вернулся к нам в героях, – проскрипел Нгози на языке маланго, не глядя на него. Его глаза были прикованы к простому сосновому ящику. – Ты дрался за золотые пояса. Они весят столько же, сколько совесть чиновника. Грейс дралась за то, чтобы земля под нашими ногами не воняла чужим дерьмом. Скажи же мне теперь: кто из вас мёртв, а кто просто ходит, не чувствуя земли?

Слова упали не как укор, а как приговор. Диагноз. Не чувствуя земли. Он посмотрел на свои руки. На костяшки, сведённые старыми переломами, на кожу, натёртую бинтами. Эти руки чувствовали удар, пружину канатов, вес перчатки. Но земли… Нет. Земли под ногами он не чувствовал с тех пор, как старый Брэдли вытащил его из этой пыли и сказал, что у него «дар». Дар быть оружием.

К микрофону уже шёл человек от правящей партии костали, с бумажкой в руках. У него было лицо человека, собирающегося произнести слово «трагедия» и «непременное расследование». Лицо лжи, отлакированной дешёвым лаком соболезнования.

Что-то щёлкнуло внутри Касиуса. Не громко. Тише, чем щёлчок выключателя. Звучнее, чем ломающаяся кость.

Он сделал шаг вперёд. Ещё один. Его шаги по рыхлой земле отдавались в звенящей тишине гулко, мертво. Он взял чиновника за локоть – не грубо, но с такой неоспоримой силой, что тот отшатнулся, выпустив из рук листок. Бумага упала в красную пыль.

Касиус поднял микрофон. Взял его так, как брал когда-то кулаком боксёрскую грушу перед решающим ударом. Он обвёл взглядом толпу. Тысячи глаз. В них не было ожидания слов. Словами их кормили четыреста лет. В них была пустота. Чёрная, бездонная пустота отчаяния, в котором уже не осталось даже злости.

Тогда он отшвырнул микрофон прочь. Тот, взвизгнув на прощанье, шлёпнулся в грязь.

И ударил себя кулаком в грудь.

Раз.

Звук был глухой, плотный, как удар палкой по натянутой шкуре. Тум.

Пауза. Ветер выл.

Второй удар. Сильнее. ТУМ.

В третьем ряду вздрогнул подросток в рваной футболке. Повторил жест. Рядом с ним старуха, не отрывая взгляда от Касиуса, начала медленно, ритмично топать ногой.

Третий удар Касиуса слился с этим зарождающимся стуком. Он не просто бил – он отбивал ритм. Древний, дороженный, доколониальный ритм. Ритм, под который плясали вокруг костра и шли на войну. Ритм сердца, которое отказывалось сдаваться.

Он распался по толпе, как пожар. Сотни кулаков ударили в сотни грудей. Сотни ног затопали о землю. Сначала несогласованно, потом – в едином, чудовищном такте. Это не было песней. Это был гул. Гул пробуждённого улья. Гул земли, которая наконец-то ответила.

Касиус стоял перед этим рождающимся монстром звука, и что-то древнее и нечеловеческое смотрело из его глаз. В них не было слёз. Не было сомнений. Было только холодное, ясное решение, принятое где-то между вторым и третьим ударом.

Он поднял руку. Ладонью вперёд, как останавливая войско.

Ритм стал затихать, сходя на нет тяжёлым, прерывистым дыханием толпы. Наступила тишина, натянутая, как струна, готовая лопнуть.

Он не сказал речи. Он произнёс одно слово. На языке маланго, гортанное, короткое, как выстрел.

– Квело.

Довольно.

Повернулся и пошёл. Не к лимузину, а к краю холма, к своему внедорожнику. Спиной к могиле, к толпе, к прошлому, которое только что приговорило его к будущему.

Садился уже, когда взгляд упал на лацкан пиджака. На два значка. Слева – георгиевская булавка, серебряная, холодная. «Для удачи, мальчик», – сказал Брэдли, вручая её перед первым профессиональным боем. Символ системы, в которой он выиграл. Справа – маленькая, грубо вырезанная из тёмного дерева фигурка буйвола. Её дала ему мать, когда он впервые уезжал на сборы. «Чтобы дух предков не дал тебе забыть, чья кровь течёт в твоих жилах».

Он снял булавку. Поджал пальцы, швырнул её через плечо, в рыжую пыль у дороги. Блеснула на миг и исчезла.

Потом пальцами, которые чувствовали малейшую вибрацию каната, взял деревянного буйвола. Держал его в ладони, ощущая шершавость необработанного дерева, тёплого от тела. Затем сжал кулак. Сжал так, как сжимал перед нокаутирующим хуком. Со всей силой, на которую были способны его избитые, знаменитые костяшки.

Острая, неотшлифованная нога фигурки впилась в мякоть ладони у большого пальца. Тупо, глубоко, неумолимо.

Боль пришла не сразу. Сначала он почувствовал давление. Сопротивление плоти и дерева. Потом – щемящее тепло. И только потом – короткую, яркую вспышку боли, чистую и ясную.

Он разжал кулак. На тёмном дереве, в бороздке, оставленной резцом неизвестного мастера, алела капля. Она медленно поползла вниз по ладони, оставляя за собой тонкую, блестящую на закатном свете дорожку. Она была не красной, а почти чёрной в этом свете. Как старая кровь. Как земля.

Он не чувствовал боли. Он чувствовал связь. Первую за долгие годы настоящую, физическую, неопровержимую связь. Связь между его плотью и этой землёй. Между его кровью и кровью сестры, что теперь навсегда ушла в эту рыжую глину. Между его решением и тысячью сердец, забивших в такт позади него.

Он сел в машину, не вытирая ладонь. Завёл двигатель. В зеркале заднего вида видел, как люди не расходились. Они стояли вокруг могилы, и тихий, настойчивый ропот, похожий на отдалённый гром, всё ещё висел в воздухе.

Пресс-секретарь, бледный как полотно, сидел на пассажирском сиденье.

– Касиус, – прошептал он. – Ради всего святого. Ты понимаешь, что ты только что сделал? Это… это объявление войны всей системе!

Касиус перевёл взгляд с кровавой дорожки на своей ладони на белеющее в сумерках лицо помощника.

– Нет, – сказал он тихо, глядя прямо перед собой на дорогу, ведущую с холма в сияющий огнями Ухурополис. – Войну объявили не я. Её объявили им, когда решили, что жизнь моей сестры стоит меньше, чем участок под очередной офисный центр. А сегодня…

Он повернул руль, и машина тронулась с места, мягко погружаясь в спуск.

– …сегодня я просто явился на поле боя.

Машина съехала с холма, но ритм, отбитый тысячей ног и сердец, казалось, навсегда остался в земле, в воздухе, в пульсирующей ранке на его ладони. Он не был больше Касиусом «Жнецом» Маланго, чемпионом в отступнике.

Теперь он был просто человеком, наконец-то почувствовавшим землю под ногами. И готовым её потрясти.