Читать книгу Жнец - Группа авторов - Страница 2

Жара в Кейптауншипе начиналась не с солнца. Она начиналась с земли. Ночью кирпичи и жесть отдавали накопленное за день, и к утру воздух в хижине становился густым, как бульон, пахнущий пылью, потом и ржавчиной. Пятилетний Кейси просыпался от этого запаха. От этого, и от звука кашля.

Кашель отца был не звуком, а существом. Живым, влажным, цепким. Он заполнял щели между досками, качался на паутине под потолком, садился комком в горле у каждого, кто его слышал. Кейси лежал на циновке, прижавшись спиной к боковине старшей сестры Миры, и слушал. Раз. Пауза. Два. Пауза. Три. Длинная пауза, в которой сердце замирало, и потом – новый, разрывающий всё внутри спазм. Так начинался каждый их день.

Мать, Элоиза, уже стояла у жестяного таза. Она молча растирала по ладоням кусок серого мыла, похожего на известняк. Мыло почти не мылилось в коричневатой воде, но она втирала его в кожу рук с такой яростью, будто хотела стереть с них не грязь, а саму память о прикосновениях – к дверным ручкам в доме белого управляющего, к пыльным полкам, к чужой посуде.

– Вставай, – сказала она, не оборачиваясь. Голос у неё был плоский, без интонаций, как доска. – Вода кончается.

Вода. Это было первое и последнее слово их мира. Не «хлеб», не «деньги». Вода. Её было либо слишком много – тропические ливни, смывающие хлипкие заборы, либо слишком мало – вот эти жалкие литры, за которыми приходилось идти.

Кейси, Мира и средняя сестра, Амара (ей было десять, и она уже носила в себе вечную, сосредоточенную озабоченность), выстроились у двери с ёмкостями. У Миры – пластиковая канистра с оторванной ручкой, перевязанная верёвкой. У Амары – жестяной бидон из-под краски. У Кейси – маленькая, помятая консервная банка из-под ананасов. Его порция. «Чтобы не расплескал по дороге», – сказала мать, когда выдала её ему год назад.

Дорога к колонке была тропой через миниатюрный ад. Они шли босиком по земле, утоптанной до состояния бетона и усыпанной осколками, косточками, ржавыми крышками. Справа дымилась куча тлеющего мусора, слева в луже цвета моторного масла валялась дохлая собака, раздувшаяся, как шар. Воздух звенел от мух.

Очередь у колонки – ржавой трубы, торчащей из бетонного блока, – уже была. Женщины и дети. Все молчали. Разговоры тратили силы. Кейси прижал банку к животу и смотрел на струйку, сочившуюся из носика. Она была не прозрачной, а цвета слабого чая. В луже у основания колонки плавали какие-то зелёные плёнки.

Когда подошла их очередь, Мира принялась наполнять канистру, считая про себя. Амара наблюдала за округой бдительно, как часовой. Кейси смотрел на воду. Она текла медленно, лениво. Ему казалось, что он слышит, как частички ржавчины и земли цепляются друг за друга внутри струи. Их вода никогда не пела. Она шамкала.

– Эй, девчонки, подвиньтесь!

Перед ними втиснулся долговязый мальчишка лет девяти из соседнего квартала. У него был пустой, наглый взгляд и пустые руки – он пришёл не за водой, а за дракой от скуки.

Мира даже не подняла головы, продолжая считать. Амара шагнула вперёд, встав между ним и Кейси.

– Твоя очередь сзади, – сказала она тихо.

– А я говорю, моя тут! – мальчишка толкнул её в плечо.

И тут произошло то, что Кейси запомнил навсегда. Мира, не отрываясь от канистры, свободной рукой схватила лежавший рядом обломок кирпича. Не замахнулась. Не крикнула. Просто показала ему. Молча. Её глаза встретились с его глазами. В них не было злости. Было предупреждение. Холодное, абсолютное, как закон физики: «Тронь моих – и твоя голова перестанет быть круглой».

Мальчишка замер, фыркнул, но отступил. Сила здесь никогда не была про героизм. Она была про эффективность.

На обратном пути они несли воду, а вода несла их – тяжестью, от которой немели руки. Коричневатые капли просачивались через щели, стекали по ногам Кейси, оставляя на пыльной коже тёмные полосы.

– Почему наша вода такого цвета? – спросил он, споткнувшись.

Амара, шагавшая впереди, бросила через плечо:

– Потому что она умная. Она окрашивается под цвет земли, чтобы её не украли. Прозрачную воду все сразу видят.

Кейси кивнул. Это имело смысл. В их мире быть незаметным было преимуществом.

В хижине жара сгущалась. Отец, Джозеф, лежал на матрасе в углу. Он был не просто худым. Он был истончённым, будто болезнь не ела его плоть, а просвечивала её, как старое стекло. Глаза, слишком большие для лица, смотрели в потолок, но видели что-то за его пределами. Кашель теперь отнимал у него все силы, он лишь слабо дергал плечами, издавая хриплый, скребущий звук.

Мать поставила воду на жестяную плитку, разожгла щепками огонь. В кипяток полетела горсть кукурузной муки – на всех. Пахло бедностью. Пахло жареным воздухом и голодом, который был не острым чувством, а постоянным, тупым фоном, как шум в ушах.

Пока варилась папа, Элоиза подошла к отцу, смочила тряпку в их драгоценной, только что принесённой воде и протёрла ему лоб, веки. Это был единственный признак нежности, который она могла себе позволить. Её пальцы были грубыми, но движение – бесконечно усталым и бережным.

– Аптекарь сказал, нужны другие таблетки, – проговорила она вслух, но больше себе. – Белые. Из-за моря.

– Сколько? – спросила Мира, помешивая кашу.

Мать назвала сумму. Цифра повисла в воздухе. Она стоила два мешка муки. Или три похода матери на уборку в портовые конторы. Месяц относительного сытого существования для пятерых детей.

Мира перестала мешать. Амара опустила глаза. Самый младший ребёнок, трёхлетняя Лина, тихо похныкивала у её ног.

Решение не было принято. Оно произошло. Как смена времени суток. Лекарств не будет. Они выбрали муку. Они выбрали жизнь тех, кто мог её проглотить. Кейси смотрел на отца и впервые понимал математику безнадёжности. Это не было жестокостью. Это было правилом выживания. Смерть одного спасала пятерых. Эта арифметика вонзалась в него, как осколок.

Ночью отец перестал кашлять.

Тишина оказалась громче любого звука. Она ворвалась в хижину, заполнила её до краёв, давящей, восковой массой. Кейси открыл глаза. Мать уже стояла на коленях у матраса. Она положила ладонь на лоб Джозефа, потом медленно провела ей вниз, закрывая ему веки. Движение было ритуальным, окончательным. Она не заплакала. Она выдохнула. Долго, медленно, будто выпускала из себя последний пар.

– Всё, – сказала она. И это слово значило всё на свете.

Утром, перед тем как идти договариваться о месте на кладбище для бедных, она собрала их всех. Пятеро детей, выстроившихся по росту. Кейси – четвёртый, единственный мальчик, зажатый между тёплыми боками сестёр.

– Слушайте, – начала Элоиза. Её голос был твёрдым. Это был голос не скорбящей вдовы, а командира, зачитывающего устав перед битвой. – Теперь мы – как пальцы в кулаке. Разожмёшь – всё рассыплется.

Она посмотрела на Миру, самую старшую, в чьих глазах детство умерло вместе с отцом.

– Мира, ты – большой палец. Без тебя кулак не сожмёшь. Ты держишь.

Посмотрела на Амару и вторую среднюю, тихую Розу.

– Вы – указательный и средний. Работа. Смотрите, слушаете, приносите.

Взгляд упал на Кейси. Он почувствовал, как всё внутри него съёжилось.

– Кейси. Ты – безымянный палец. Слабый. Но если его сломать… – она резко сжала свой собственный кулак, костяшки побелели, – …весь кулак развалится. Ты – наша слабость. Значит, ты должен стать крепким. Крепче всех. Понял?

Кейси кивнул, не понимая до конца, но впитывая каждое слово кожей.

– Мужчина не плачет, – продолжила мать, глядя ему прямо в глаза. – Мужчина сжимает. Голод – сжимает в желудке. Злость – сжимает в горле. Слёзы – сжимает за веками. Сжимает и держит. Пока не придёт время.

Она разжала кулак и показала им свою ладонь – исчерченную трещинами, с обломанными ногтями, сильную.

– А когда время придёт… разжимаешь. И бьёшь.

Она снова сжала руку, но теперь это был не символ, а действие. Короткое, резкое. Воздух свистнул.

– Вот так.

Похороны были быстрыми и беззвучными, как кража. Староста района, сытый мужчина в чистой, но мякой рубашке, взял у матери последнюю ценную вещь – медные серёжки, подарок Джозефа на свадьбу, – бросил их в деревянный ящик, не глядя.

– Нижний ряд. После обеда. Не опаздывайте, – буркнул он.

Могилу рыли сами, по очереди с другими такими же бедняками, на свалке за последними хижинами, где земля была бесплатной потому, что отравленной. Когда груда рыжей глины начала расти, Кейси увидел червяка. Толстого, розового, извивающегося на комке земли. Он смотрел на него, не отрываясь, пока отец не исчез под красной грудой. Этот червяк был самым живым существом на этих похоронах.

По дороге домой они прошли мимо лавки. У входа стояли двое полицейских в форме. Один из них, костали с усами, держал за шиворот подростка лет четырнадцати. Второй вытряхивал содержимое его карманов. Выпало несколько монет, тряпичный мячик. Полицейский подобрал монеты, сунул в свой карман, мячик пнул ногой в канаву. Подростку дали подзатыльник, и его отпустили. Он пошёл, не оглядываясь, сгорбившись.

Кейси замер, вцепившись в край материной юбки. Он смотрел на блестящие пуговицы на мундирах, на довольные лица стражей порядка. Элоиза тоже смотрела. Потом она наклонилась к самому его уху. Её губы почти не шевелились, слова выходили шёпотом, острым и ясным, как лезвие:

– Видишь? Сила. Она не для того, чтобы защищать слабых. Она для того, чтобы у слабых забирать. Запомни это навсегда.

Вечером, когда стемнело и хижина наполнилась ровным дыханием спящих сестёр, Кейси выполз на порог. Небо над трущобами было грязно-оранжевым от отражённых огней города, звёзд не было видно. Он нашел на земле пять мелких, гладких камешков, обкатанных миллионами ног. Разложил их в ряд на ладони. Это была его семья.

Он отложил один камешек в сторону. Самый тёмный. Отец.

Оставшиеся четыре лежали на его влажной от волнения ладони. Он взял самый крупный, самый тяжелый. Себя.

Правило было: сжимай.

Он сжал камешек в кулаке. Изо всех сил. Маленькие костяшки побелели. Острый край впивался в кожу. Боль была чистой, ясной, честной. В ней не было обмана, в отличие от вкуса воды или молчания матери. Эта боль принадлежала только ему.

Он сидел так долго, сжав камень, глядя в грязное небо. Внутри него, там, где раньше была пустота, что-то кристаллизовалось. Не злость ещё, и не ярость. Твёрдость. Ощущение единственной, неоспоримой правды: чтобы не быть раздавленным, нужно самому стать камнем.

Он разжал кулак. На детской, нежной ладони отпечатался чёткий, багровый след, повторявший форму камешка. Он провёл пальцем по этому отпечатку. Это не было больно. Это было напоминание.

Кейси положил камешек в дырявый карман своих слишком больших, доставшихся от Амары, шорт. Ткань оттянулась под тяжестью.

Теперь у него было оружие. И правило.

Сжимай.

А в хижине, на матрасе, уже холодном от отсутствия отцовского кашля, трёхлетняя Лина во сне что-то прошептала. Имя. Не отца. Имя, которое через двадцать лет будет выкрикивать толпа на похоронах, превратив его в лозунг и в боевой клич.

Она прошептала: «Грейс…»

Но Кейси, на пороге, уже не слышал детских снов. Он слышал только тяжёлое, ровное биение собственного сердца, отмеряющего новый отсчёт времени – время без отца, время с камнем в кармане. Время, в котором ему предстояло стать крепким.