Читать книгу Записки крематорщика - Группа авторов - Страница 3

За объездной дорогой города Т****, раскидывался своего рода анти-город, его тёмный двойник. Там, где трасса на юг уходит за горизонт, по обеим сторонам дороги тянулась вереница похоронных бюро, мастерских памятников и венков, заправок, закусочных и дешёвых гостиниц «для скорбящих родственников». Одних только кладбищ тут было семь, и все они нумеровались по-простому: Первое, Второе, Третье… Лишь Первое, Старо-Червишевское, удостоилось собственного имени. Но градообразующим предприятием был, несомненно, крематорий. Если где-то есть академические или медицинские городки, то наш прозвали Городом Крематория – за самый большой в мире крематорий.

Всё здесь вращалось вокруг смерти. Многие знаменитости, словно завороженные, завещали кремировать свои тела именно здесь, надеясь, видимо, обрести некое особенное посмертие в этом жутком месте. Места в колумбарии, где хранился их прах, стоили целое состояние, но, если за ячейку образовывался долг, а родственники не платили три месяца, прах, не церемонясь, выскребали из ячейки и развеивали рядом с урной, не гнушаясь смеха и крепких словечек.

Руководство колумбария, впрочем, не было неделикатным. Заблаговременно на дверцы ячеек приклеивали изящные, цвета слоновой кости, ярлычки: «Просьба обратиться к руководству» – элегантный эвфемизм, напоминавший о приближении конца оплаченного периода. В случае нужды можно было взять похоронный кредит с «сопереживающей» низкой ставкой, или оплатить ячейку картой, или даже переводом с телефона. В своей финансовой прозрачности колумбарий был образцом, в отличие от тёмного, как сажа, бюджета крематория, где, по слухам, крутились баснословные деньги. Из-за этого между двумя конторами кипела холодная, бюрократическая война, и они не упускали случая устроить друг другу пакости.

Помпезные колонны на входе в крематорий, тяжело нависшие, словно каменные клыки чудовища, заставляли каждого входящего поежиться от ощущения собственного ничтожества. Казалось, будто попадаешь в храм смерти – нет, скорее в анти-храм, и посвященный даже не смерти, а огню, ибо огонь здесь постоянно подкармливался человеческой плотью. Если бы не цитата из книги пророка Амоса над входом: «он пережёг кости царя Едомского в известь» – ничто более не напоминало о какой-нибудь духовности. В своей нарочитой, массивной материальности это место казалось входом в Преисподнюю, одно приближение к которой испытывало твои последние человеческие качества на непоколебимость: удержишь ли рассудок, сбережёшь ли надежду, останется ли в тебе… любовь. Последнее слово считалось тут и вовсе неприличным, и рабочие оставляли его за порогом, словно неуместный пережиток.

Как и подобает адскому делу, сей «вход в Преисподнюю» был обставлен безупречным вкусом, намёком на элитарность, призрачной роскошью и самыми благими намерениями. Но результирующий вектор всего этого великолепия был направлен в огонь. Тот самый огонь, что для здравомыслящего человека есть прообраз геенны огненной. И то, что ожидает грешника в вечности, здесь, на земле, в точности свершалось с его бренной оболочкой. Для работников, пропитавшихся дымом и небрезгливостью, этот огонь не значил ровным счётом ничего. Он был для них лишь средством производства – так же, как для рабочего атомной станции не существует радиации, а есть лишь показания дозиметра.

Крематорий представлял собою высокое ступенчатое сооружение, выстроенное в подражание пирамидам майя. Четыре яруса чётко делили пространство по социальному признаку: на первом этаже находилось восемь прощальных залов эконом-класса, на втором этаже располагались четыре зала класса «комфорт», а третий этаж был отведён под один бизнес-зал и один зал класса «люкс». На четвертом этаже не было никаких залов: там располагалась Комната Скорби. В ней, сразу над камерой сгорания залов «бизнес» и «люкс», был установлен пирофон – музыкальный инструмент, разработанный некогда в Викторианской Англии. Суть его состояла в извлечении музыки из продуктов горения, если, конечно, можно хоть как-то назвать музыкой жуткие завывания непрогоревших испарений, запертых в вибрирующие латунные трубки. Управлял этим механизмом алгоритм искусственного интеллекта, чтобы, по задумке архитектора, адская «симфония» никогда не повторялась.

Смесь дыма и огня через смрадные горизонтальные скважины передавалась из прощальных залов в центральное жерло, пронизывающее все этажи и открывающееся к верху грандиозным рукотворным вулканом. Жерло пыхтело пламенем днём и ночью, словно олимпийский огонь или факел газоконденсатного месторождения. Разглядеть этот своеобразный маяк можно было километров за тридцать, особенно с балконов новостроек, расположенных по краю объездной дороги. Для их обитателей он был таким же привычным элементом пейзажа, как трубы теплоэлектростанций, и служил неотвратимым финалом. Можно было прожить жизнь в одном районе: потратить все свои отпущенные человеко-часы в гигантских серых человейниках и на обслуживании похоронного бизнеса, а по завершению цикла существования послужить, словно уголь для котельной, топливом для той же печи, которую каждодневно наблюдал в окно квартиры.

Из Комнаты Скорби, под аккомпанемент стонущего пирофона, открывался вид на пламя в жерле сквозь гигантское, от пола до потолка, огнеупорное стекло. Такой медитацией не могли бы похвастаться даже индусы на берегу Джамны! И в отличие от архаичных сообществ, здесь всё было поставлено на широкую индустриальную ногу и укомплектовано по последнему слову техники. Всё шло без сучка без задоринки, и сбоев конвейер не знал: создатели крематория учли весь опыт предыдущего столетия, начиная с самого первого крематория, построенного в Милане в 1876 году, а также крематориев фирмы «Сименс», считавшихся лучшими в мире. Даже на случай перебоев с газом в подвале стоял запас баллонов с ацетиленом, что придавало и без того мрачному месту тревожный флёр взрывоопасности.

Под землёй, в техническом же подвале, располагались коммуникации, снабжавшие эту адскую кухню газом, водой и электричеством. Единственное, что тут не требовалось – трубы отопления, поскольку крематорий грел сам себя. Тепло, отбираемое змеевиками от печей и центрального жерла, словно кровь, циркулировало по зданию, обогревая залы прощания. В подвале же располагалась и малоизвестная, но самая большая печь. Она выполняла несколько функций: в ней утилизировали бездомных, исполняли заказы на сожжение домашних животных, а также уничтожали абортивный материал и биологические отходы – словом, всё, что не дотягивало до статуса «клиента».

Услуги предоставлялись круглосуточно. Клиентов, – а клиентами здесь называли кремируемых или, как они значились в документах, «креманты», – подвозили днём и ночью, так что четырнадцать залов работали как часы, с трудом справляясь с потоком церемоний прощания. Даже гильдия церемониймейстеров, разбитая на три смены, напоминала не служителей культа, а конвейерных рабочих на вечном потоке скорби. Цифры говорили сами за себя: свыше двухсот прощаний за сутки, почти сто тысяч – в год. В орбиту этой индустрии был втянут весь город: аэропорт, принимавший чартеры с гробами и роднёй из-за рубежа чаще, чем рейсы с туристами; выделенная узкоколейка на железнодорожную станцию; и целый автопарк катафалков – на любой вкус и кошелёк умершего. Апофеозом эффективности был график: самое многое каждую четверть часа очередной катафалк въезжал в подземный туннель, где его разгружали от «полезного груза». Полезного – потому что за счёт этой индустрии кормился многочисленный персонал крематория, сотни людей – от водителя до директора.

Можно сказать, мне в нехорошем смысле повезло: в тамошней гостинице мне достался номер с видом на сам крематорий. И хотя он отстоял в километре – санитарная зона! – я не вынес вида этой грандиозной «свечи» и, вернувшись после прощания с Антоном Валерьяновичем, задёрнул шторы и весь вечер провёл в тишине, пытаясь осмыслить увиденное сегодня. Профессор был знаменит своими прорывными научными работами. Честно признаться, не будь он моим преподавателем в университетские годы, я бы и не знал, чему он посвятил жизнь. Хотя ценители, конечно, понимали значение его трудов.