Читать книгу Записки крематорщика - Группа авторов - Страница 4

Воздух в ритуальном зале был густым от дыхания толпы присутствующих, аромата синтетических хвойных освежителей и раскалённого металла печи. Где-то глубоко в стенах, перекатываясь по латунным трубкам, стонали непрогоревшие газы, но здесь, на третьем этаже, это было похоже на приглушённый вздох самого здания. Я стоял у гроба с телом профессора Антона Валерьяновича и думал о том, что его блестящий ум, породивший восемьдесят семь научных работ, сейчас готовится стать частью этого общего гула.

Гроб был массивным, из полированного дуба, с бронзовыми ручками – уровень «люкс». Удивительно, но последняя воля человека, всю жизнь изучавшего квантовую запутанность, свелась к выбору породы дерева для собственного сожжения.

Именно в этот момент я заметил Марата. Он стоял в стороне, прислонившись к косяку двери, ведущей в технические недра зала, – приполневший мужчина среднего роста в заношенной униформе. Лицо его было бы просто усталым, если бы не глаза. Они смотрели на суетящихся вокруг гроба коллег, родственников, бывших студентов с таким спокойным, почти лабораторным безразличием, что становилось не по себе. Это был тот самый взгляд, что фиксирует процесс, не оценивая его.

Когда церемония прощания подошла к концу, и гроб с лёгким скрипом начал двигаться по ленте транспортёра в камеру сгорания, я почувствовал, как по спине пробежал холодок. Не от горя – с профессором меня связывали лишь университетские воспоминания, – а от безупречной, бездушной эффективности происходящего. Я машинально отпрянул назад и оказался рядом с Маратом.

– Что за музыка? – сказал я, просто чтобы сказать что-то, прислушиваясь к доносящемуся из-за стен гудению пирофона.

Он повернул ко мне голову, и его губы дрогнули в подобии улыбки. – Это не музыка. Это физика. Непрогоревший жир конденсируется в трубках. Слышите этот визгливый обертон? – он прислушался, как дирижёр. – Это, скорее всего, тучный клиент из «эконома». Температуру там экономят. А ваш академик включится в оркестр по-настоящему только через минут десять.

От такой откровенности у меня перехватило дыхание. – Вы… работаете здесь? – Да, крематорщик Марат, – коротко представился он и, словно прочитав мои мысли, добавил: – Десять лет уже. А вы – из бывших студентов?

Я кивнул. – Он был великим умом. Академиком, – уточнил я.

Марат покашлял. Кашель был глубоким, влажным, идущим из самых глубин лёгких – тем самым кашлем, что бывает у крематорщиков со стажем. – Здесь все умы, в конечном счёте, одинаковы. Два килограмма пепла в среднем. Бизнес-класс и эконом-класс по массе не различаются.

Он говорил не со злобой или цинизмом, а с усталой констатацией факта. И в этом был какой-то чудовищный покой. – Но ведь память… наследие…

– Наследие? – перебил он меня, снова покашляв, – Вон, посмотрите.

Он мотнул головой в сторону окна, из которого можно было увидеть здание Колумбария. – Там, в нишах, всё это наследие и хранится. Пока родственники платят. А как перестают – то автоматически следует «просьба обратиться к руководству», потом совок, ветер и всё. Ваш профессор, я слышал, ячейку на тысячу лет вперёд оплатил. Умный человек. Предусмотрел.

В его голосе не было насмешки. Была та же усталая констатация. Я представил прах Антона Валерьяновича, замурованный в стене, и подумал, что даже его гениальность не смогла победить главный закон этого места – закон экономической целесообразности.

– Вы как будто… ко всему этому привыкли, – не удержался я.

Марат посмотрел на меня своими спокойными глазами. – Не привык. Просто понял. Люди думают, что здесь царство смерти. А здесь царство живых. Со всеми их завещаниями, долгами, амбициями и желанием сэкономить. Смерть – это самое простое, что здесь присутствует. Всё остальное – куда сложнее и… интереснее.

Он выпрямился, оттолкнувшись от косяка. – Ваш профессор уже, наверное, принялся. Простите, у меня смена. Без задержек. У нас график плотный.

И он ушёл, оставив меня одного с толпой гостей, под жутковатый гул латунных трубок пирофона. Поняв, что делать тут больше нечего, я поспешил на улицу и вдохнул прохладный воздух ранней осени. Смеркалось, и позади, над ступенчатой пирамидой крематория, в небо било багровое зарево из центрального жерла. «Маяк», – с тоской подумал я. И вдруг с абсолютной ясностью осознал, что Марат был прав. Весь ужас был не в том, что там мертвые люди. Весь ужас был в том, как живые устроили вокруг этого целый мир, со своими ценами, классами обслуживания и «прозрачными» схемами. И в этом аду Марат, с его кашлем и усталыми глазами, казался самым здравомыслящим и по-своему честным человеком.