Читать книгу Соль на ранах - Группа авторов - Страница 3

Путь в Корпоративный сектор занял у Алис больше часа на автоматическом трамвае, который скользил по рельсам над крышами стандартных жилых кварталов, словно стыдясь прикоснуться к ним. Это был другой мир – мир широких, почти пустынных проспектов, окаймлённых рядами генномодифицированных кипарисов с серебристой хвоей, которая не боялась солёного воздуха. Здания здесь были не высотными муравейниками, а низкими, раскидистыми особняками из натурального камня и композитного стекла, спроектированными в стиле, который когда-то называли «неофутуризмом», а теперь он напоминал надгробные памятники ушедшей эпохе изобилия. Каждый дом был окружён защитным биокуполом – полупрозрачной сферой, внутри которой поддерживалась своя атмосфера, своя температура, своя иллюзия нормальности. Здесь воздух, прошедший через многоступенчатую фильтрацию, пах не горечью, а сладковатым озоном и ароматизаторами «морской бриз» или «альпийский луг». Здесь не было видно Равнин – их заслоняли искусственные холмы и стены из живых изгородей. Здесь забывали.

Трамвай остановился на тихой платформе. Алис вышла, её комбинезон архивариуса выглядел здесь чужеродным, убогим пятном на фоне стерильного ландшафта. Она прошла по пустому тротуару, мимо бесшумно скользящих личных электрокаров, чувствуя на себе невидимые взгляды камер наблюдения. Этот район охранялся не корпоративной стражей, а частными системами безопасности, которые были куда более эффективны и безжалостны.

Дом её отца стоял в конце тупиковой аллеи. Он был одним из самых скромных в секторе – одноэтажный, растянувшийся в ширину, с плоской крышей-террасой и фасадом, облицованным тёмным, пористым базальтом, впитывавшим свет. Биокупол над ним был едва заметен, лишь лёгкое мерцание в воздухе выдавало его присутствие. У входа, за калиткой из кованого титанового сплава, сидел на постаменте старый якорь – настоящий, ржавый, привезённый с какого-то разобранного судна. Бессмысленный реликт. Отец всегда говорил, что это «символ стабильности». Алис видела в нём лишь символ привязанности к тому, что навсегда ушло.

Она поднесла ладонь к сканеру у калитки. Система мгновенно считала её отпечаток – она всё ещё была в списке допущенных, хотя не была здесь больше полугода. Замок щёлкнул с тихим, дорогим звуком. Калитка отъехала в сторону.

Двор был вымощен светлым камнем, между плитами пробивалась упругая, изумрудно-зелёная трава – ещё один генномод, устойчивый к соли и требующий минимум воды. По краям цвели кусты с неестественно яркими, голубыми цветами, похожими на незабудки. В центре маленького пруда, где вода циркулировала в замкнутом цикле, стояла абстрактная скульптура из полированного металла, изображавшая, как ей всегда казалось, волну. Но волну застывшую, мёртвую.

Дверь в дом была из тёмного дерева – настоящего, ещё одного признака роскоши. Она открылась сама, когда Алис подошла вплотную.

Внутри царил полумрак и прохлада. Воздух был стерильно чист, пах древесиной, воском и едва уловимыми нотами сандала. Полы из тёмного дуба, стены, обшитые панелями из светлого ясеня, минималистичная мебель в стиле середины века – всё говорило о вкусе, деньгах и полной оторванности от мира за стенами. На стенах висели картины – не голограммы, а настоящие холсты. Пейзажи. Один изображал бурное море у скалистого берега, другой – тихую лесную заводь. Искусство как побег.

– Мастер Алис, – раздался мягкий, механически-вежливый голос. Из тени выплыл серво-дроид, человекообразный, но с гладким, лишённым черт лицом из белого пластика. Он был одет в тёмный костюм-тройку, что выглядело гротескно. – Доктор Макбрайд в солярии. Он предупреждён о вашем визите. Позвольте сопроводить вас.

Алис молча кивнула. Она ненавидела этого дроида, которого отец назвал «Джарвис» в честь какого-то старинного фильма. Он был частью декора, частью этой тщательно выстроенной иллюзии.

Она последовала за механической поступью дроида по коридору. Её собственные шаги, в грубых, практичных ботинках, гулко отдавались по паркету. Она прошла мимо гостиной, где на каминной полке стояли фотографии: она и Элайра в детстве; их мать, Эвелин, улыбающаяся, с глазами, в которых уже тогда таилась грусть; отец, Деклан Макбрайд, в дни своего расцвета – высокий, статный, с пронзительным голубым взглядом и уверенной улыбкой лидера.

Солярий находился в дальнем конце дома. Это была просторная комната со стеклянной стеной и потолком, выходившими в закрытый внутренний сад. Но сейчас стекла были затемнены, а вместо реального вида проецировалась голограмма невероятной, кристальной чистоты. Бирюзовая вода, сквозь которую пробивался солнечный свет, играя на песчаном дне. Рыбки – яркие, тропические, невозможные – медленно проплывали мимо. В углу голограммы виднелся край кораллового рифа, розового и пушистого, как сказочный сад. Звуковое сопровождение создавало иллюзию: мягкий гулкий рокот, щелчки, потрескивания, далёкие, мелодичные крики дельфинов. Воздух в комнате был специально увлажнён и подогрет, пахнул морем – тем самым, синтетическим, идеальным запахом, который продавали в аэрозолях для релаксации.

В центре комнаты, в глубоком кресле-коконе из чёрной кожи, сидел её отец.

Деклан Макбрайд выглядел старше своих шестидесяти пяти лет. Высокий костяк ещё угадывался под провисшей, почти дряблой кожей, но осанка была сломлена. Он сидел, утонув в кресле, его руки с тонкими, почти прозрачными пальцами лежали на подлокотниках. На нём был шёлковый халат тёмно-синего цвета и мягкие замшевые тапочки. На переносице покоились лёгкие очки виртуальной реальности с матовыми линзами. Он не двигался, полностью погружённый в свой цифровой океан.

– Доктор, ваша дочь, – произнёс дроид, склонив голову.

Деклан вздрогнул, его пальцы дёрнулись. Медленно, с видимым усилием, он поднял руки к лицу и снял очки. Мир вокруг него, реальный, тёмный и пустой, должен был обрушиться на него после той яркой голограммы. Он моргнул несколько раз, его глаза – те самые голубые, но теперь потускневшие, покрытые влажной плёнкой – с трудом сфокусировались на Алис.

– Алис? – его голос был хриплым от неиспользования. – Это… неожиданно.

– Привет, отец, – сказала она, и её собственный голос прозвучал чужим, резким в этой комнате притворного покоя.

Он кивнул, жестом отправил дроида прочь. Механизм бесшумно удалился. Отец снова моргнул, потянулся к столику рядом с креслом, взял хрустальный стакан с янтарной жидкостью. Виски. Настоящее, выдержанное. Ещё один реликт.

– Садись. Что привело тебя в эти края? Проблемы с работой? – он сделал глоток, и его лицо скривилось – не от вкуса, а от необходимости вернуться в реальность.

Алис осталась стоять. Она чувствовала, что если сядет, то утонет в этой атмосфере искусственного умиротворения, потеряет хрупкую решимость, которая привела её сюда.

– Мне нужно поговорить. Об Элайре.

Имя повисло в воздухе тяжёлым, ядовитым облаком. Деклан замер, его пальцы сжали стакан так, что костяшки побелели. Он отвёл взгляд, уставившись в затемнённое стекло, за которым мерцала голограмма.

– Элайры больше нет, Алис. Мы обсуждали это. Много раз.

– Её нашли. Вернее, нашли её вещи.

Он резко повернул голову, и в его глазах на секунду вспыхнуло что-то – страх? тревога? – но тут же погасло, сменившись привычной усталой маской.

– Что ты имеешь в виду?

– Дневник. Её полевой дневник. Солеходы принесли его Логану. Логан передал мне.

– Логан Дарвин, – произнёс Деклан с лёгким презрением. – Контрабандист и паникёр. Он всегда был слаб. И что в этом дневнике? Больше теорий заговора? Обличений?

– Факты, отец. Данные о сбросах. Координаты. И… рисунок.

Он нахмурился. – Рисунок?

– Коралловый веер. Живой. С координатами, где он, по её мнению, находится. Под Равнинами.

Наступила тишина, нарушаемая лишь тихим, фоновым гулом голографического океана. Деклан смотрел на неё, и его лицо медленно застывало, превращаясь в бесстрастную маску корпоративного директора, каким он был когда-то.

– Элайра была больна, Алис. Не физически. Душевно. Её одолевала идея фикс. Она видела то, чего не было. Искала искупления там, где его не могло быть. Этот «рисунок» – либо плод её воображения, либо… мистификация. Возможно, эти Солеходы что-то подделали, чтобы выманить у тебя деньги или получить доступ.

– Это её почерк, её краски, – тихо сказала Алис. Она чувствовала, как нарастает знакомая ярость, холодная и бесплодная. – И она писала о тебе. О «Тетисе». О том, что вы сделали.

Деклан отпил ещё глоток, поставил стакан со лёгким стуком.

– Что мы сделали? – его голос стал ровным, лекционным. – Мы пытались спасти то, что ещё можно было спасти. Цивилизацию. Человечество. Когда термохалинная циркуляция рухнула, когда началось массовое закисление, стоял выбор: потерять всё или… локализовать ущерб. Стабилизировать процессы, чтобы сохранить хоть что-то. Да, были жертвы. Непредвиденные последствия.

– Непредвиденные последствия? – Алис услышала, как её голос повышается, срывается. Она сделала шаг вперёд. – Ты называешь гибель целой биосферы «непредвиденными последствиями»? Она пишет, что вы не стабилизировали, а ускоряли! Что вы травили океан, чтобы потом легче было добывать ресурсы!

– Молчи! – его окрик прозвучал резко, по-старчески слабым, но с отзвуком былой власти. Он поднялся с кресла, его фигура, в халате, казалась вдруг жалкой и величественной одновременно. – Ты ничего не понимаешь! Ты была ребёнком! Ты видела только то, что хотела видеть – сказки о китах и дельфинах! Мир не чёрно-белый, Алис! Он… он грязный. И сложный. Решения, которые мы принимали, принимались в условиях паники, коллапса, при полном отсутствии достоверных данных! Мы делали то, что считали наименее разрушительным в долгосрочной перспективе!

– Наименее разрушительным для кого? Для акционеров? Для ваших банковских счетов? – она не сдерживалась больше. Годы молчания, годы подавленной ярости и вины вырвались наружу. – Вы убили его! Вы убили море! И Элайра это знала! Она пыталась рассказать миру, и за это её убили!

– Никто не убивал Элайру! – закричал он в ответ, его лицо покраснело, жилка на виске задергалась. – Она сама ушла в эту проклятую пустыню, одержимая бредом! Она была самоубийцей с того дня, как впервые вышла на митинг с дурацким плакатом! И ты… ты хочешь последовать за ней? Ты нашла её дневник и теперь вообразила себя героиней какого-то старого фильма?

Они стояли друг напротив друга, разделённые пропастью не только лет, но и понимания мира. Воздух в комнате казался густым, тяжёлым, несмотря на систему фильтрации. Голограмма океана продолжала безмятежно плескаться, создавая сюрреалистичный, кошмарный контраст.

Алис смотрела на отца. На этого старика в шёлковом халате, который прятался от реальности в симуляции синего моря. В нём не было раскаяния. Не было даже настоящей боли. Была лишь усталость и глубокая, непробиваемая убеждённость в своей правоте. Он не был монстром. Он был чем-то худшим – человеком, который искренне верил, что творил благо, и теперь не мог, не хотел видеть масштабы катастрофы. Он построил вокруг себя крепость из рационализаций и комфорта, и эта крепость была неприступна.

Её ярость вдруг схлынула, оставив после себя леденящую, опустошающую пустоту. Она поняла, что пришла сюда напрасно. Она искала… чего? Признания? Извинений? Объяснений, которые всё расставят по местам? Но здесь не было ничего, кроме старого, испуганного человека, запертого в своей вине, как в этой комнате с голограммой.

– Ты ей не верил до конца, – тихо сказала Алис. – И не веришь теперь. Даже когда она оставила доказательства.

– Доказательства чего? – его голос снова стал усталым, бескровным. – Надежды? Надежды нет, Алис. Есть только адаптация. Мы адаптировались. Анклав выживает. Мы строим будущее на том, что осталось. А не на призраках прошлого.

– Будущее, – повторила она, и это слово прозвучало как проклятие. – Будущее из соли и страха. Ты можешь оставаться здесь, в своём аквариуме. Я – нет.

Она повернулась, чтобы уйти.

– Алис! – позвал он, и в его голосе впервые прозвучала не злость, а что-то вроде отчаянной мольбы. – Не делай этого. Не иди за её призраком. Это… это путь в никуда. Останься. Твоя работа важна. Сохраняй память. Но не пытайтесь воскресить мёртвых.

Она обернулась на пороге. Смотрела на его согбенную фигуру, освещённую призрачным светом голограммы.

– Она не мёртвая, пока я её помню, – сказала Алис. И добавила, уже почти шёпотом, больше для себя: – И пока есть что-то, за что она отдала жизнь.

Она вышла из солярия, прошла по коридору, мимо безмолвных картин с изображением несуществующих пейзажей. Дроид Джарвис ждал её у выхода, бесстрастный, как и всё в этом доме.

– Надеюсь, ваш визит был продуктивным, масте… – начал он, но Алис уже вышла за дверь, втянув в лёгкие полную грудь горького, настоящего воздуха Корпоративного сектора.

Калитка закрылась за ней с тихим щелчком, отсекая её от мира отца навсегда.

Она стояла на пустынном тротуаре, дрожа от внутренней дрожи. Солнце, бледное и безжалостное, светило с безоблачного медного неба. Где-то вдали, за искусственными холмами, лежали Равнины. Молчаливые. Ждущие.

Разговор ничего не дал. Ничего не изменил. Но он стал последней точкой. Последним подтверждением. Отец был жив, но он уже умер – похоронен в своём виртуальном океане. Элайра была мертва, но её голос звучал со страниц дневника яростнее и живее, чем всё, что Алис слышала за последние годы.

Она больше не могла быть хранителем мёртвых. Архив был мавзолеем. Её жизнь – ожиданием. Теперь у неё была цель. Страшная, почти самоубийственная, но *её* цель.

Она достала из кармана комбинезона маленький, складной планшет, активировала его. На экране замигал значок защищённого соединения. Она ввела код, который знала наизусть, – старый, ещё детский шифр, который они с Элайрой использовали для тайных сообщений.

На экране появилась карта Анклава. Не официальная, с красивыми районами и маршрутами трамваев, а другая. Подпольная. С прочерченными тоннелями, заброшенными секторами, неофициальными переходами. И в самом низу, на отметке «Уровень -3», пометка: «Рынок Теней. Вход через вентиляционную шахту 7-Б, сектор Дельты».

Рынок Теней. Место, где можно было найти всё, что было запрещено или забыто. Где можно было нанять проводника. Где, возможно, можно было найти человека по имени Кай, с глазами цвета тёмного янтаря, который знал песни об океане.

Алис выключила планшет, спрятала его. Сердце её колотилось. Страх никуда не делся. Он был здесь, холодным комком в животе, дрожью в коленях. Но теперь он был не парализующим, а… мобилизующим. Он был частью решения.

Она посмотрела на свой комбинезон, на грубую ткань, на пятна от пыли Архива. Это была её броня, её униформа служителя прошлого. Завтра она наденет что-то другое. Что-то, что позволит ей слиться с тенями, спуститься вниз.

Она сделала последний взгляд на дом отца, на его глухую, базальтовую стену. Прощание было безмолвным. Никаких больше слов. Только действие.

Повернувшись, она пошла прочь от аллеи, от искусственной зелени, от сладковатого запаха озона. Она шла к трамвайной платформе, но её мысли уже были далеко – в жёлтых, слепящих просторах, в глубине под слоями ядовитой соли, где, возможно, пульсировал слабый, упрямый свет жизни.

Она была наследницей. Наследницей вины, лжи и разрушения. Но также – наследницей ярости, надежды и долга своей сестры. И теперь ей предстояло выбрать, какое наследство понести дальше. Она уже сделала свой выбор.

Воздух, как всегда, был горьким. Но теперь он пах свободой. Страшной, смертельно опасной, но единственно возможной свободой. Свободой действовать.