Читать книгу Отражения - Группа авторов - Страница 3

Часть 1: Выход на свободу

Дождь был мелкий, почти вежливый.

Никто не смотрел.

Не было камер. Не было журналистов. Не было родственников с пакетом в руках и неловкой, вымученной улыбкой. Даже охранник не вышел из будки – остался там, в сухом, под козырьком, и даже не кивнул на прощание. Мир не фиксировал этот момент. Он не был событием. Он был тихим, почти стыдливым переходом из одного состояния в другое.

Марков втянул голову в плечи, будто дождь был холоднее, чем казался. Куртка сидела плохо – выданная, чужая, с рукавами чуть длиннее, чем нужно. Он сунул руки в карманы и тут же вытащил правую: пальцы дрожали. Не сильно, но заметно, как будто внутри них бежал слабый ток. Он сжал их в кулак, потом разжал. Ничего не изменилось.

Он посмотрел вправо, влево. Дорога была пустой. Автобусная остановка – через сто метров, табличка с маршрутом висела криво, буквы стёрлись от времени и непогоды. До следующего рейса оставалось двадцать минут. Он сел на лавку, мокрую, не проверяя. Сел осторожно, как садятся люди, которые давно отвыкли выбирать, куда можно сесть, а куда – нет.

Время тянулось, будто его растягивали в резиновую ленту. Дождь стучал по капюшону, по асфальту, по железу ворот – монотонно, без ритма. Марков смотрел на свои ботинки. Они были новыми, но это не радовало. Новые вещи всегда требовали привыкания, а привыкать сейчас – значило подставляться. Он чувствовал, как тело напряжено, будто свобода – это не отсутствие решётки, а отсутствие инструкции. Инструкции, которая говорила бы, куда идти, что делать, как дышать.

Он достал телефон. Старый, кнопочный, с потёртым экраном. Подарок соцработника. Тот протянул его без улыбки, сказал: «Чтоб был на связи». Марков тогда кивнул, но внутри была пустота, как в брошенном цехе. Связь с чем – он не понимал.

Телефон был выключен. Он нажал кнопку, держал долго. Экран загорелся медленно, нехотя, как будто устройство тоже устало. Марков вздрогнул от вибрации – пришло сообщение.

Он прочитал не сразу. Сначала посмотрел на номер. Незнакомый. Потом на текст.

«Игорь, это Глеб из фонда „Вторая жизнь“. Встретим в 17:00 у „Макдональдса“ на Комсомольской. Поможем встать на ноги.»

Он перечитал. Потом ещё раз. Потом посмотрел вокруг, как будто кто-то мог наблюдать. Никого не было. Он усмехнулся – коротко, без звука, только уголки губ дёрнулись. Поможем. Это слово он слышал много раз. Обычно перед тем, как что-то отнять.

Он убрал телефон, но через секунду снова достал. В груди было неприятное сжатие, как перед обыском – знакомое, почти родное. Он не доверял. Не фондам, не людям, не словам. Но у него не было альтернативы. Это ощущалось физически: пустота в животе, слабость в коленях, лёгкий звон в ушах. Некуда идти – это не метафора. Это маршрут.

Автобус подошёл почти пустой. Марков зашёл, заплатил мелочью, сел у окна. Стекло было грязное, отражение расплывчатое, будто его размазали по поверхности. Это было даже хорошо. Он не хотел видеть себя чётко. Электричка ждала дальше, и он ехал, не глядя на станции. Город приближался не как дом, а как шум – густой, непрерывный, без начала и конца.

В вагоне пахло мокрой одеждой, железом и чужими жизнями. Люди сидели, уткнувшись в телефоны, в себя. Никто не смотрел на Маркова. Он был невидим. Это было знакомо. И от этого было чуть легче.

Он держал телефон в руке, не включая. Пальцы всё ещё дрожали. Он думал не о встрече, а о времени до неё. До пяти вечера нужно было дожить. Не сорваться. Не исчезнуть.

Когда электричка въехала в город, дождь стал сильнее, стучал по крыше, как дробь. Марков вышел, поднял воротник и пошёл туда, где шум был плотнее, гуще, почти осязаемым. Свобода ощущалась как отсрочка. Как пауза перед чем-то, что всё равно случится.

К пяти он был у «Макдональдса». Яркий свет, стекло, реклама, люди. Агрессивно-нормальный мир, который жил по своим законам, чужим и непонятным. Он стоял снаружи, под козырьком, не заходя. В животе крутило, как будто он проглотил что-то острое. Он смотрел на вход, как на проверку.

– Игорь? – голос был тихий, почти шёпот.

Марков обернулся. Мужчина лет тридцати пяти, в дешёвом пуховике без логотипов, с обычным лицом и быстрыми, скользящими глазами.

– Глеб, – сказал тот, не протягивая руку. – Пошли внутрь. Дождь.

Они сели за столик у стены. Глеб сразу встал и пошёл к кассе. Вернулся с подносом: чизбургер, кофе.

– Ешь, – сказал он. – Ты голодный.

Это не было заботой. Это был факт. Марков взял бургер, откусил. Руки дрожали меньше, когда он жевал.

– Сидел, – сказал Глеб, глядя не на него, а куда-то мимо, в пространство между столиками. – Понимаю. Мир снаружи – дерьмо. Тебя кинут. Как кидали.

Марков хмыкнул.

– Хочешь, чтобы не кинули? – продолжил Глеб. – Дай им то, чего они боятся.

Марков посмотрел на него. Внутри было пусто и глухо, как в заброшенном колодце. Он сказал, не подбирая слов, как говорил всегда, когда уставал фильтровать:

– Я нихера не боюсь. Я там всё видел. И ад, и срач. Только это не «там» было. Это – везде.

Он сказал и замолчал. В зале было шумно. Люди ели, смеялись, дети кричали. Глеб смотрел на него внимательно. В его глазах не было сочувствия. Был интерес. Холодный, точный, как скальпель.

– Вот, – сказал он тихо. – Это и есть.

Он не поправлял. Не смягчал. Он фиксировал.

– Будешь говорить как есть, – продолжил Глеб. – Про срач и ад. Не про Бога. Про правила выживания в лифте, который летит в шахту. За это – деньги. Крыша. Защита.

Он сделал паузу, давая словам осесть.

– Согласен?

Марков доел бургер, вытер руки салфеткой. Он не чувствовал сделки. Он чувствовал, что у него забирают единственное, что у него есть, – его правду, его ярость, его тихий, никому не нужный бунт – и взамен дают возможность не исчезнуть.

– А если нет? – спросил он.

Глеб пожал плечами.

– Тогда ты просто выйдешь отсюда. И всё.

Марков кивнул. Это было честно.

– Ладно, – сказал он. – Говорить я умею. Глеб улыбнулся. Не широко. Делово. Сырьё было принято.

ПЕРВЫЙ КОНТАКТ. СДЕЛКА БЕЗ СЛОВ

Вечерний «Макдональдс» на Комсомольской был воплощённой нормой – яркой, шумной, бездумно живой. Люминесцентный свет лился сверху, выбеливая лица, стирая индивидуальность, превращая всех в статистов в чужом спектакле. Подносы гремели, фритюрница шипела, голоса сливались в единый густой гул. Мир жевал. Мир глотал. Мир двигался вперёд, не оглядываясь.

Игорь Марков стоял у входа, прижавшись плечом к холодному стеклу, и чувствовал себя незваным. Не из-за одежды – из-за состояния. Он был тишиной в этом грохоте. Паузой в бегущей строке. Люди входили и выходили с лёгкостью тех, кто знает, куда и зачем. Он же стоял, как столб, вкопанный в асфальт. Если его сейчас толкнут – он упадёт и, возможно, не встанет.

Глеб появился незаметно, как тень от внезапно проехавшей машины. Дешёвый пуховик, потёртые кроссовки, взгляд скользящий, не цепляющийся. Ничего лишнего. Ничего запоминающегося.

– Игорь? – голос был низким, почти шёпотом, но Марков услышал его сквозь шум.

Он кивнул, не протягивая руку. Прикосновения здесь были лишними. Здесь всё решалось на расстоянии.

– Зайдём, – сказал Глеб, уже поворачиваясь к двери. – Снаружи – сырость. Внутри – порядок.

Внутри пахло жареным жиром, сладким кетчупом и чужими телами. Марков машинально отыскал взглядом запасной выход – старая привычка, въевшаяся в подкорку. Потом – столик у стены, подальше от окон. Глеб выбрал тот же.

Он не спрашивал, голоден ли Марков. Он действовал, как алгоритм: встал, подошёл к кассе, сказал что-то короткое, вернулся с подносом. Чизбургер. Кофе. Всё.

– Ешь, – сказал Глеб, ставя еду между ними, как ритуальный предмет. – Потом – слова.

Марков взял бургер. Бумажная обёртка шуршала в дрожащих пальцах. Он откусил, и вкус был одновременно знакомым и чужим – как воспоминание из прошлой жизни. Кофе обжёг губы, и это хорошо – боль была ясной, реальной, не той смутной тяжести, что давила изнутри.

Глеб сидел напротив, не уставившись, но и не отводя взгляда. Он смотрел сквозь Маркова, будто видел не человека, а материал.

– Сидел, – произнёс он наконец, без вопросительной интонации. Констатация. Как диагноз.

Марков жевал, не отвечая.

– Снаружи – та же зона, – продолжил Глеб. – Только решёток не видно. Кидают иначе. Работой. Обещаниями. «Помощью». – Он сделал паузу. – Ты же знаешь.

Марков знал. Он проглотил комок пищи, почувствовав, как он тяжёлым узлом опускается в желудок.

– Хочешь, чтобы не кинули? – Глеб наклонился чуть вперёд, но не нарушая дистанции. – Дай им то, чего они боятся. Не оружие. Не угрозы. Правду. Ту, от которой у них сводит живот.

Марков фыркнул. Крошки упали на стол.

– У них животы крепкие, – пробормотал он. – А моя правда им не нужна.

Глеб не спорил. Он ждал, будто давая время словам осесть, как осадку в мутной воде.

Марков допил кофе до дна. Горечь разлилась по языку. И тогда он сказал – тихо, но чётко, как будто вытаскивал занозу:

– Я нихера не боюсь. Я там всё видел. И ад, и срач. Только это не «там» было. Это – везде. Здесь. Сейчас. В этом… – он махнул рукой вокруг, – в этом ярком дерьме.

Тишина после его слов была не абсолютной – вокруг всё так же гремело, кричало, смеялось. Но между ними возник вакуум. Глеб смотрел на него не как на человека – как на явление. В его глазах вспыхнул холодный, почти технический интерес.

– Вот, – сказал он наконец, и в голосе впервые прозвучало что-то, похожее на удовлетворение. – Так и есть. Так и говори.

– Чего? – переспросил Марков, хотя уже понимал.

– Как есть. Про срач. Про ад. Не про Бога, не про искупление, – Глеб усмехнулся одной стороной рта. – Про лифт, который падает, а кнопки не работают. Про то, как выжить, когда выжить нельзя.

Он откинулся на спинку стула, сложив руки на груди.

– За это будут платить. Крыша. Документы. Защита. Не из милости. Это работа.

Марков почувствовал, как сжимается внутри. Это не было сделкой. Это было поглощением.

– А если откажусь? – спросил он, уже зная ответ.

Глеб развёл ладонями.

– Тогда встаёшь и уходишь. Улица, ночь, утро. Я не угрожаю. Я сообщаю условия.

Марков посмотрел на свои руки. На пустой стакан. На отражение в стеклянной стене – бледное, размытое, почти не его. Он понял, что выбора нет. Не потому, что Глеб сильнее. Потому, что вне этой сделки – пустота. А пустота страшнее любой эксплуатации.

– Ладно, – сказал он, и голос звучал приглушённо, будто из-под земли. – Говорить я умею.

Глеб кивнул. Никакой улыбки. Никакого одобрения. Просто констатация:

– С сегодняшнего дня ты на работе, Игорь.

Он встал первым. Марков поднялся следом, ощущая странную лёгкость в ногах – не облегчение, а опустошение. Он только что продал не душу и не принципы. Он продал свой крах. И это было единственное, что у него оставалось в качестве валюты.

ПЕРВОЕ ИНТЕРВЬЮ. «ПРЯМАЯ ТРАНСЛЯЦИЯ С ДНА»

Студия ночного шоу пряталась в глубине телецентра, в помещении, которое днём сдавали под съёмки дешёвой рекламы, а ночью превращалось в лабораторию по переработке человеческого опыта. Низкий потолок, чёрные звукопоглощающие стены, неоновые полосы по периметру – всё создавало ощущение камеры, аквариума без воды. Воздух был густым и сладковатым от машинного дыма, цеплялся за горло, оседал на одежде, въедался в волосы. Пол блестел, как лёд, но подошвы прилипали к нему с тихим, противным чмоканьем.

Игорь Марков стоял за кулисами и не знал, куда деть своё тело. Руки то сжимались в кулаки, то разжимались, то нервно теребили швы грубых джинсов. Ткань была жёсткой, почти наждачной – единственное, что напоминало о реальности. На нём был тёмный свитер без рисунка, тот самый, в котором он вышел утром. Никто не предложил ему переодеться. Вероятно, это тоже было частью образа – «настоящий», «непричёсанный», «с улицы».

Глеб стоял чуть в стороне, прислонившись к чёрной стене. Он не смотрел на Маркова – его внимание было приковано к планшету, где бежали две строки: чат зрителей и график онлайн-активности. Он не давал советов, не подбадривал. Лишь изредка поднимал глаза, будто проверял сохранность товара.

– Через минуту, – сказал ассистент, не глядя на Маркова. – Когда загорится красный – просто садитесь и говорите. Не торопитесь. Не умничайте.

Марков кивнул, хотя никто не ждал ответа. Внутри было пусто и шумно одновременно. Пусто – потому что все слова куда-то испарились. Шумно – потому что тело жило своей отдельной жизнью: сердце колотилось где-то в районе горла, дыхание сбивалось, в ушах стоял высокий, назойливый звон, как от включённого пустого эфира.

Из студии доносился голос ведущего – гладкий, насмешливый, отточенный годами эфиров. Он говорил быстро, с лёгкой иронией, будто боялся, что зрители уснут, если дать им паузу на полвдоха.

– …а сегодня у нас в гостях человек, который видел ад не в фильмах и не в книжках, – вещал он. – Тот самый, о котором обычно пишут в криминальной хронике. Тот, кто выжил там, где ломаются даже камеры.

Смех в зале был записанным, как консервы – одинаковым, безжизненным. Марков услышал его и почувствовал, как челюсти свело судорогой.

– Встречайте – Игорь Марков. Бывший заключённый. Человек со дна.

Красный индикатор вспыхнул. Ассистент толкнул его в спину, несильно, но достаточно, чтобы вытолкнуть в свет.

Свет ударил сразу, слепяще, безжалостно. Он был не просто ярким – он был физическим давлением на глазные яблоки. Марков зажмурился на долю секунды, и это движение тут же уловили три камеры, приблизившиеся к нему, как хищники. Стул, на который он опустился, оказался ниже ведущего – не случайно, а расчётливо. Поза была неестественной, сгорбленной, как у школьника на ковре у директора.

– Ну что, Игорь, – начал ведущий, растягивая слова. – Каково это – вырваться из ада и очутиться… здесь? Среди нас, грешных?

Марков открыл рот, но звук не вышел. Он посмотрел в зал. Лица сливались в одно пятно – улыбки, любопытство, скука, ожидание зрелища. По спине пробежала холодная струйка пота.

– Нормально, – выдавил он наконец. Голос прозвучал хрипло, чужим.

В зале рассмеялись. Ведущий поднял брови с преувеличенным недоумением.

– Нормально? – переспросил он. – Это всё, что ты можешь сказать после лет за решёткой? После всего, что там видел?

Марков пожал плечами. Он не был актёром. Он был экспонатом.

– Расскажи, – не отставал ведущий, наклоняясь ближе. – Что там самое страшное? Боль? Унижение? Одиночество?

Марков посмотрел на свои руки. Они снова дрожали – мелко, часто, как в лихорадке. Он зажал их между коленями, но дрожь передалась всему телу.

– По-разному, – пробормотал он. – Там не кино.

– Скучно! – крикнул кто-то из зала. Раздался свист.

Марков поднял голову. Внутри что-то надломилось – не злость, а усталость от бесконечной проверки на прочность, от необходимости быть «достаточно интересным».

– Скучно? – повторил он, и голос вдруг стал твёрже. – Тебе было бы не скучно.

– О! – ведущий оживился, как хищник, учуявший кровь. – Вот это уже интересно. Давай, не стесняйся, говори.

Марков сглотнул. Свет давил на виски. Звон в ушах стал громче, превратился в гул. Он почувствовал, как внутри поднимается знакомая волна – та самая, что накрывала его в камере перед дракой, когда отступать было уже некуда.

– Ваш закон… – начал он медленно, подбирая слова, как осколки. – Он у вас на бумаге. Красиво.

Зал загудел. Кто-то фыркнул.

– А там закон другой, – продолжал Марков, уже не останавливаясь. – Он в силе. В выживании. Там всё просто. А тут…

Он замолчал, потеряв нить. Ведущий тут же подхватил, подтолкнул:

– А тут что?

Марков поднял глаза. Он уже не видел лиц – только световые пятна, блики, тени. Он говорил не им. Он говорил в пустоту, в тот вакуум, что образовался между его прошлым и этим ярким, липким настоящим.

– А тут закон стал как… болезнь, – сказал он, и слова пошли сами, будто кто-то другой говорил его голосом. – Он не в уставах. Он в воздухе. В каждом взгляде. В каждой улыбке.

В зале кто-то закашлял. Смех стал нервным, прерывистым.

– И завтра, – добавил Марков, уже не контролируя поток, – он придёт за тем, кто сегодня смеётся. И не спросит, готов ли ты.

На секунду воцарилась тишина – не полная, а зыбкая, как плёнка на воде. Чат на экране ведущего замер. Потом вспыхнул шквалом символов. Не смайлов. Не смеха. Вопросов. Восклицаний.

– Ого, – сказал ведущий, пытаясь вернуть лёгкость, но в голосе уже проскользнула трещина. – Прямо как в хорроре.

Смех вернулся, но стал громче, истеричнее. Кто-то захлопал. Кто-то свистнул.

Марков почувствовал, как из него ушло последнее напряжение. Он сказал то, что не планировал. Остальное было уже неважно.

– Ну что ж, – ведущий развёл руками, демонстрируя финальный жест. – Вот такой у нас гость. Спасибо, Игорь. Было… ярко.

Аплодисменты прозвучали вяло, по инерции. Марков встал и пошёл за кулисы, не глядя по сторонам. Ноги были ватными, почти не слушались. Он опустился на ящик с оборудованием и закрыл глаза, чувствуя, как дрожь наконец отпускает.

Глеб стоял на том же месте. Он смотрел в планшет, лицо было каменным. Но когда Марков подошёл ближе, он увидел: в момент той фразы про «закон в воздухе» график онлайн-активности взлетел резким пиком.

– Видел? – хрипло спросил Марков. – Они ржали.

Глеб не ответил сразу. Он пролистал данные, увеличил участок с пиком, изучил комментарии.

– В студии – да, – сказал он наконец. – В эфире – нет.

Он развернул планшет. В момент, когда Марков говорил о «болезни» и «завтра», чат взорвался. Не мемами. Не смехом. Короткими, рублеными фразами: «Это про что», «Стоп а что он имел в виду», «Блин как будто про работу».

Глеб поднял взгляд и впервые за вечер улыбнулся. Не тепло. Деловито.

– Как шоумен ты провалился, – констатировал он. – Идеально.

Марков смотрел на него, не понимая.

– Но ты попал в нерв, – продолжил Глеб. – В ту самую точку, где у людей сжимается желудок. Это и есть товар.

Он выключил планшет.

– Отдыхай. Завтра начинаем работать по-настоящему.

Марков кивнул. Он чувствовал себя выжатым, использованным, но не мог понять – как именно. Он ещё не осознавал, что его сырые, неотшлифованные слова уже стали продуктом. Он просто сидел в сладковатом дыму и чувствовал, как усталость наваливается на него тяжёлым, глухим покрывалом. Где-то там, в эфире, его обрывки уже жили своей жизнью. А он был всего лишь источником.

Часть 2. Рождение «пророка»

Монтажная комната находилась в самом сердце телецентра – там, где заканчивалось парадное «лицо» и начиналась его техническая глотка. Узкое помещение без окон, стены, обитые серыми акустическими панелями, поглощали любой звук, кроме монотонного гула системных блоков. Воздух был спёртым, пахнущим озоном, пылью и остывшим кофе, пролитым на клавиатуру ещё неделю назад. Ночь здесь не была временем суток – она была состоянием, рабочим режимом, когда мир за стенами переставал существовать.

Монтажёр, которого все звали просто Лехой, сидел в кресле с продавленной до дерева спинкой. На нём – серая толстовка с вытянутыми рукавами, пятно от чего-то тёмного на плече. Его лицо в синеве экрана казалось безвозрастным, лишённым эмоций, как маска следователя на допросе. Он не редактировал «интервью». Он разбирал «материал».

На главном мониторе – лицо Маркова. Крупный план, максимальное разрешение. Камера выловила всё: мельчайшую дрожь века, капли пота на висках, неосознанное движение кадыка при глотании. Леха поставил курсор на начало таймлайна и начал резать.

Он работал методично, без суеты. Паузы – удалить. Взгляд в пол – вырезать. Слишком частые моргания – выбросить. Неуверенное «э-э-э» между фразами – стереть, как ластиком. Он не думал о смысле. Он думал о ритме. Человек на экране постепенно терял свою человечность, свою неровность, свою уязвимость. Из него вытравливалась случайность.

Остались только острые фрагменты. Обрывки фраз, отточенные, как лезвия: «Закон – это бумажка», «Он не в правилах», «Он в воздухе», «Придёт за теми, кто смеётся». Леха двигал клипы мышью, склеивая их в новую последовательность – жёсткую, бескомпромиссную, лишённую сомнений. Марков на экране теперь не бормотал и не сбивался. Он вещал.

Телефон на столе завибрировал, заставив пластик жужжать, как осу. Леха не отрывался от экрана. Закончил склейку, запустил предпросмотр. Теперь Марков говорил без остановки, без дыхания, без слабых мест. Его речь лилась ровным, холодным потоком. Леха кивнул – коротко, деловито. Готово.

Он взял трубку, не отводя глаз от монитора.

Марков на экране теперь не просто говорил. Он звучал, как предупреждение.

Леха перешёл к визуальному слою. Открыл архив стоковых кадров, купленных когда-то пачкой. Пустые ночные улицы, снятые с дрожащего ракурса. Фонари, светящие в туманную пустоту. Лица случайных прохожих, пойманные скрытой камерой – уставшие, подозрительные, безэмоциональные. Эти кадры не имели истории. Они были чистым настроением. Чистой тревогой.

Он начал монтажную игру: два кадра лица Маркова – врезка пустой подворотни – снова лицо, но уже крупнее. Фраза «Он в воздухе» накладывалась на дрожащий свет фонаря. Слова «Придёт за тобой» звучали поверх статичного кадра глаз незнакомки в толпе. Смысл рождался не в словах, а в стыках, в этом монтажном насилии, которое связывало несвязуемое.

Леха откинулся в кресле и запустил финальный ролик. Две минуты пятьдесят секунд. Идеальный хронометраж для внимания, разложенного по полочкам алгоритма. Он поправил цветокоррекцию – убрал тёплые тона, добавил синевы в тени, усилил контраст. Глаза Маркова потемнели, стали почти чёрными, бездонными. Тени на лице углубились, скрыв половину черт. Теперь он выглядел не как человек, а как символ. Как икона тревоги.

Название Леха придумал мгновенно, вбил его без паузы: «БЫВШИЙ ЗЭК РАСКРЫВАЕТ ПРАВДУ: ЗАКОН, КОТОРЫЙ УЖЕ ДЫШИТ ВАМ В СПИНУ. НЕ ДЛЯ СЛАБЫХ.» Он знал правила: заголовок должен бить, цеплять, обещать откровение, которого не будет.

Перед загрузкой он на секунду замер, палец над мышью. Не из жалости или сомнения. Из профессиональной привычки – дать себе последний шанс перед точкой невозврата. Затем кликнул.

Индикатор загрузки пополз вперёд. Леха сделал глоток холодного, горького кофе из потрёпанной кружки. На экране всплыло уведомление: «Опубликовано». Он скопировал ссылку, отправил её Скворцову. Без комментариев.

Через три минуты он обновил страницу. Первые десятки просмотров. Первые лайки. Первые комментарии: «Жёстко…», «Это про что?», «Будто про мою работу». Он не стал читать дальше. Его работа была закончена. «Пророк» не родился в студии. Он был собран здесь, в этой комнате без окон, из обрезков чужой боли, страха и растерянности. Собран, упакован и отправлен в эфир, как готовая к употреблению таблетка от экзистенциальной тоски.

Леха выключил монитор. Внезапно наступившая темнота была густой, почти физической. Вентилятор системного блока продолжал ровно гудеть в тишине – тот самый звук, что он только что подложил под речь Маркова. Звук пустоты, которая теперь работала на них.

ПЕРВОЕ СОВПАДЕНИЕ. ЦИФРА СТАНОВИТСЯ ПРОРОЧЕСТВОМ

Утро не наступило – оно просочилось в комнату.

Голова гудела не болью, а каким-то внутренним давлением, будто черепную коробку медленно наполняли свинцовой пылью. Во рту стоял привкус палёной пластмассы и металла. Он сглотнул, и горло ответило слабой, сухой спазмой. Тогда память выбросила обрывки вчерашнего: ослепляющий свет, холодное сиденье, слова, которые вылетали из него ровными, отполированными фразами, будто не он их говорил. Он закрыл глаза, пытаясь отмахнуться, но картинка лишь сменилась другой.

Телевизор был включён.

Он понял это не сразу. Экран стоял в углу, и его синеватый отсвет лежал на противоположной стене мертвенным пятном. Звук был приглушён до шёпота – он, видимо, убавил его ночью на автомате, по старой тюремной привычке заглушать фоновый шум. Теперь этот шёпот пробивался сквозь сон обрывками фраз, лишённых смысла.

Марков медленно, с усилием сел. Резко вставать было нельзя – тело помнило этот урок. Голова закружилась, и он упёрся ладонью в край продавленного матраса. Пальцы нащупали что-то липкое, крошки, пыль. Он машинально вытёр руку о штанину и лишь потом осознал, что спал в одежде. Всё вчерашнее, включая пот, страх и запах студийного дыма, всё ещё было на нём.

Он поднял взгляд на экран.

Утренний эфир. Студия, неестественно белая. Ведущая с гладкими волосами и заученной, безжизненной улыбкой. Она говорила ровным, немодулируемым голосом – так объявляют расписание поездов или перечисляют составы лекарств.

Марков сначала не вслушивался. Его взгляд скользнул по бегущей строке внизу. Буквы плыли слева направо, и мозг, ещё не проснувшийся до конца, выхватывал обрывки: «…происшествие…», «…блокировка движения…», «…пострадал…». Потом мелькнуло слово.

«Садовая-Неглинная».

Он замер. Сердце не забилось чаще – оно словно споткнулось, пропустив удар, и в образовавшейся паузе в груди стало пусто и холодно.

Камера на экране переключилась на улицу. Мокрый, глянцево-чёрный асфальт. Жёлтая полицейская лента, натянутая кое-как, уже провисшая. Кучка людей в тёмных куртках, лица скрыты капюшонами или поднятыми воротниками. Ракурс был странно знакомым – не потому что он там бывал, а потому что тело отозвалось смутным, глубинным узнаванием. Мускулы спины непроизвольно напряглись.

– …поздно вечером на Садовой-Неглинной произошёл трагический инцидент, – доносился ровный голос ведущей.

У Маркова свело живот – резко, болезненно, как от удара тупым предметом. Дыхание перехватило. Воздух застрял где-то в верхней части груди, не опускаясь в лёгкие.

– …в результате падения строительной плиты погиб мужчина, проходивший по тротуару. Личность устанавливается…

Картинка сменилась. Крупный план: оранжевая каска, лежащая в луже, отражающая вспышки мигалок. Затем – быстрое, размытое изображение под тёмной плёнкой. Марков резко отвернулся, но слова догоняли его, впивались в спину:

– …время происшествия предварительно установлено около полуночи…

Он встал. Ноги, казалось, не принадлежали ему, были ватными, непослушными. Он сделал шаг к окну, будто там можно было найти ответ, и упёрся лбом в холодное стекло. Сердце теперь колотилось бешено, отдаваясь глухими ударами в висках. В ушах поднялся нарастающий гул, как перед потерей сознания.

Он посмотрел на часы на стене – старые, с тикающим механизмом. Потом – на цифры в углу телеэкрана. Потом снова на белую строку, где время инцидента светилось жёстким, неумолимым шрифтом. Примерно через час после его эфира. Через час после того, как он сказал свои слова в пустоту студии.

Он медленно, как раненый, опустился обратно на матрас.

Телефон лежал на тумбочке экраном вниз, как труп. Марков взял его обеими руками – пальцы дрожали так, что устройство выскальзывало. Он перевернул. Экран вспыхнул, ослепив его водопадом уведомлений. Пропущенные вызовы от незнакомых номеров. Десятки сообщений в мессенджерах. Оповещения из соцсетей с цифрами, слишком большими, чтобы быть правдой.

Он ткнул в первое. Ссылка на видео. Подпись: «Это ты? Ты это предсказал?»

Он закрыл. Следующее: «После твоих слов это случилось. Совпадение?»

Третье, четвёртое, пятое – все в том же духе. Руки задрожали сильнее, телефон выпал из пальцев на одеяло. Он не стал его поднимать.

– Это я… – прохрипел он вслух, и собственный голос, хриплый и чужой, испугал его. – Это я что, накаркал?

Слова повисли в липкой тишине комнаты. Телевизор теперь показывал рекламу счастливой семьи, пьющей йогурт. Он потянулся и выключил его кнопкой на корпусе. Резкий щелчок отрезал звук, и наступившая тишина оказалась ещё гуще, ещё невыносимее.

Телефон завибрировал на одеяле, задвигался, как жук.

На экране: ГЛЕБ.

Марков смотрел на пляшущее имя, словно это была надпись на снаряде. Через три вибрации он поднял трубку.

– Ты видел? – выпалил он, не здороваясь.

Голос Глеба был ровным, спокойным, как поверхность глубокой воды.

– Видел. Успокойся, Игорь. Дыши.

– Там же… Садовая. И время… – Марков говорил отрывисто, задыхаясь.

– Да, – подтвердил Глеб без колебаний. – Примерно через час после эфира. Я сверил.

Эта холодная, фактологическая точность обожгла сильнее любой паники. Это значило, что Глеб не просто «видел новости». Он проверил. Он уже всё знал.

– Я просто говорил! – выкрикнул Марков, и голос его сорвался. – Я ничего не… Я не хотел!

Он замолчал, осознав абсурдность последних слов.

– Ты не накаркал, – голос Глеба был твёрдым, не допускающим возражений. – Ты его увидел.

Марков зажмурился. Внутри всё сжалось в один тугой, болезненный комок.

– Что я увидел? – пробормотал он.

– Как это работает, – ответил Глеб, и в его тоне прозвучало что-то вроде профессионального удовлетворения. – Ты почувствовал механизм. Закон, о котором говорил. Он не в книжках. Он – в совпадениях. В цепях событий, которые сходятся в одной точке. Ты попал в точку.

Марков резко открыл глаза.

– Не говори так, – прошипел он. – Я не пророк. Я не…

– Игорь, – Глеб перебил его, и его голос стал тише, но оттого только весомее. – Это уже не про тебя. Это про них. Они напуганы. Они ищут объяснения. И они нашли его в тебе.

В этот момент телефон на одеяле снова завибрировал, замигал от нового потока уведомлений. Марков машинально нажал на одно. Открылось то самое смонтированное видео. Его собственное лицо, тёмное, контрастное, с глазами, в которых горела чужая уверенность. Счётчик просмотров обновлялся прямо на глазах, цифры прыгали с пугающей скоростью. Поток комментариев под видео был сплошной стеной:

«ОН ЗНАЛ»

«ЭТО НЕ СЛУЧАЙНОСТЬ»

«СКАЖИ ЧТО БУДЕТ ДАЛЬШЕ»

«Я ТОЖЕ ЧУВСТВОВАЛ ЭТО»

Маркова затрясло. Комментарии не спрашивали. Они констатировали. Они верили. Они назначали.

– Они же… – начал он и не смог закончить.

– Они верят, – закончил за него Глеб. Его голос теперь звучал как окончательный приговор. – И твоя задача теперь – быть тем, во что они верят. Объяснять. Предупреждать. Чтобы они готовились, а не гибли. Чтобы их страх стал управляемым.

Марков опустил телефон. Экран, упавший на одеяло, всё ещё светился, отбрасывая синеватый отблеск на его дрожащие руки. Он смотрел на эти руки, на свои собственные, обычные, немощные руки, и понимал, что что-то сломалось не снаружи, а внутри. Мир не изменился. Изменилось его место в нём. Его слова, вырвавшиеся вчера в панике и растерянности, были подхвачены, отшлифованы, встроены в чужую повестку и теперь возвращались к нему в виде неоспоримого пророчества.

Он больше не был клоуном с ночного ток-шоу.

Он стал знаком. Символом. Точкой, в которой сходились нити страха и ожидания тысяч людей.

И это осознание было страшнее любого кошмара из прошлого. Оно означало, что свободы у него не стало. Её заменили на миссию.

ЯЗЫК НОВОЙ ПРАВДЫ». НЕ ПРОПОВЕДЬ, А ИНСТРУКЦИЯ

Серая стена была не фоном – она была приговором.

Он вошёл и застыл у порога, не от нерешительности – от диссонанса. Тело, привыкшее к клетке, не понимало этой пустоты. Стул стоял строго в центре, без стола, без барьера – позиция для чистого воздействия. Камера на штативе смотрела на него чуть снизу, объектив – чёрный, не отражающий, как глаз мёртвой рыбы. Рядом – телефон на мини-штативе, дублирующий запись. Даже удлинитель у стены был аккуратно свёрнут в бухту, будто и провода здесь подчинялись дисциплине.

Марков сделал шаг, и его ноги отозвались странной ватностью. Он ускорился, пытаясь скрыть неуверенность, но движение вышло роботизированным, как у манекена на испытаниях. Колени слегка подрагивали. Он сжал челюсти до хруста, чувствуя, как напрягаются жевательные мышцы. Ладони были влажными – он вытёр их о брюки, оставив на ткани два тёмных полукруга.

– Садись, – голос Глеба прозвучал слева, вне кадра, тихо и ровно, как голос оператора в стерильной операционной.

Марков видел только край его кроссовка и короткую тень, скользнувшую по полу. Глеб не присутствовал – он наблюдал. Марков опустился на стул осторожно, проверяя его устойчивость весом. Спина не касалась спинки – старая привычка держать осанку, когда расслабляться нельзя. Руки он положил на колени, но тут же убрал: дрожь в пальцах стала слишком заметной. Он сплел пальцы в замок, спрятал большие пальцы внутрь, чтобы скрыть непроизвольные подёргивания.

– Смотри в объектив, – сказал Глеб, не меняя тона. – Не на себя. Не на монитор. Прямо в стекло. Как будто там сидит один человек. Самый важный.

Марков поднял взгляд. Объектив не давал отражения – только чёрную пустоту, поглощающую свет. Это раздражало сильнее, чем ожидалось. Он привык видеть хоть какую-то обратную связь – в глазах сокамерников, в потускневшем зеркале умывальника, в луже на асфальте. Здесь его просто фиксировали, как образец.

Глеб приблизился, но остался за границей кадра. Марков почувствовал это по изменению давления в воздухе, по почти неслышному шороху ткани.

– Никаких «извините» и «может быть», – прошептал Глеб. – Ты не просишь. Ты сообщаешь. Медленно. Чётко. Как на зоне объясняют новичку, где можно стоять, а где – нет.

Марков сглотнул. Горло было сухим, как после долгого молчания в карцере. Он вдохнул, и воздух застрял где-то в верхней части груди, не опускаясь. Пришлось сделать короткий, сдавленный кашель в кулак. Дрожь в руках усилилась. Он сжал пальцы сильнее, до боли.

– Ещё раз, – голос Глеба стал ещё тише, почти сливаясь с шипением кондиционера. – Дыши глубже. Паузы – не заполняй. Тишина – часть текста.

Красная точка на камере зажглась. Марков заметил её боковым зрением, и внутри всё сжалось, как перед выходом на прогулку, когда за тобой наблюдают через перископ. Он молчал несколько секунд. Не для драматизма. Мозг просто завис, выбирая, из какого отсека памяти доставать слова, которые теперь должны были звучать как откровение.

Где-то за стеной, на другом устройстве, шёл прямой эфир. Марков не видел чата, но знал, что он есть, и от этого ладони снова покрылись влажной плёнкой. Он представил тысячи глаз, прилипших к экранам, ждущих не истины, а алгоритма. Команды.

– Начинай, – скомандовал Глеб.

Марков уставился в чёрный зрачок объектива и почувствовал, как зрачки сузились, хотя свет оставался неизменным. Первая фраза вышла тихо, почти шёпотом, будто он боялся, что громкий голос разобьёт хрупкую конструкцию, которую им предстояло построить.

– Я не святой.

Он услышал свой голос в мониторе обратной связи, стоящем сбоку, – плоский, лишённый тембра, как голос из динамика в автозаке. Первый импульс – смягчить, добавить «ну, вы понимаете», «просто». Он подавил его, как подавлял рвотный рефлекс от тюремной баланды.

– Я не святой, – повторил он медленнее, потому что первая попытка прозвучала скомкано. – И не герой.

Пауза затянулась. Тишина в студии стала густой, осязаемой. В ней отчётливо слышалось его собственное дыхание – неровное, сдавленное. Он заставил себя дышать тише, глубже. Глеб молчал, но его молчание было активным, давящим.

– Я – свидетель, – сказал Марков, и слово «свидетель» вышло с лёгким хрипом. – Свидетель того, что старые правила больше не работают.

«Старые правила» – фраза застряла в горле колючим комом. Он вспомнил, как на зоне «правила» были не словами, а сломанными рёбрами и взглядами, от которых кровь стыла в жилах. Здесь правила были другими, но ощущение ломки, слома было тем же. Он сглотнул, и кадык дёрнулся вверх-вниз. Камера, конечно, поймала это. Он возненавидел её в этот момент.

– Я не пришёл, чтобы вы молились, – сказал он и тут же почувствовал, что фраза уводит в ненужную сторону. Остановился. Пауза. – Я не говорю о Боге. Не говорю о спасении.

За кадром Глеб тихо щёлкнул языком – не упрёк, а сигнал: «Держи линию. Не сворачивай».

– Это не наказание, – продолжил Марков, набирая чуть больше твёрдости. – Не за то, что вы плохие. Не за то, что вы хорошие. Не за то, что смеётесь или молчите.

Внутри поднялась знакомая волна страха – не животного, а социального: страх сказать лишнее, сорваться, снова стать клоуном. Он удержался, вцепившись в стул пальцами.

– Это – физика, – произнёс он и сделал короткую, выверенную паузу, позволяя слову осесть в эфире. – Как закон тяготения.

Он заметил, что сказал «физика» спокойно, почти отстранённо. Удобное слово. Не требует доказательств. Не вызывает споров. Звучит как нечто данное, неоспоримое, как температура или давление.

– Вы же не молитесь на закон тяготения, – продолжил он, и голос приобрёл лёгкую, почти механическую монотонность. – Вы учитесь не падать.

Он почти физически ощутил, как эта фраза уже разлетается на цитаты, на заголовки, на обрезки для тиктоков. От этого по спине пробежал холодок. По позвоночнику медленно скатилась капля пота. Пальцы снова задрожали. Он сильнее вдавил их друг в друга, до побеления костяшек.

– Я говорю про то, как не сломать шею, – сказал он, и в конце голос снова сорвался в хрипоту. Он прокашлялся, стараясь, чтобы это звучало как смысловая пауза, а не как слабость.

Глеб шагнул ближе, его тень легла на пол рядом со стулом.

– Теперь правила, – прошептал он, едва шевеля губами.

Марков кивнул почти незаметно и тут же пожалел: любой лишний жест в кадре выдавал нервы.

– Первое правило, – сказал он, и голос стал твёрже, без эмоций, как голос диктора, объявляющего инструкцию по безопасности. – Если твоё отражение предупредило тебя – не игнорируй.

Он произнёс это без мистического придыхания, без пафоса, как констатацию факта. И именно поэтому фраза прозвучала жёстче, чем если бы он кричал.

– Не делайте вид, что ничего не было, – продолжил он, и на секунду в голосе прорвалось что-то зоновское, грубое, из другого мира. – Вы так привыкли: «пронесёт», «само рассосётся». Не рассосётся.

Он остановился, почувствовав, что приблизился к опасной грани – грани угрозы. Угроза здесь была непродуктивна. Она пугала, но не привязывала. Он выровнял тон, вернув ему нейтральность.

– Это не голоса в голове, – сказал он снова, чётко, по плану. – Это данные.

Слово «данные» он произнёс с лёгким ударением, будто вбивая гвоздь. В груди что-то сжалось – не от страха, от тяжести ответственности. Если ты называешь это «данными», ты неявно обещаешь, что они существуют объективно, что их можно проверить, учесть, систематизировать. А у него не было права что-либо обещать.

Он не позволил себе думать об этом. Он держал форму.

– Второе правило, – сказал Марков.

Он вдохнул, и воздух снова прошёлся наждачкой по гортани. Он проглотил сухость, и губы на секунду свело судорогой, будто от вкуса лимона.

– Страх – это топливо, – произнёс он.

Пауза. Он выдержал её, хотя внутри всё рвалось наружу, требовало пошутить, сбросить напряжение, вернуть всё в рамки «шоу». В голове мелькнуло: «Скажи что-нибудь дурацкое, и они отстанут». Он не сказал. Он знал цену «дурацкому». Дурацкое превращает пророка обратно в клоуна.

– На нём можно сгореть, – продолжил он, не повышая тона. – А можно доехать до точки, где он больше не нужен.

Руки дрожали уже не мелко, а заметно, с чёткими рывками. Он опустил их чуть ниже, между коленей, чтобы дрожь не попала в кадр. Небольшой, но важный жест – человек прячет слабость, чтобы продукт оставался безупречным.

– Мы не учим не бояться, – сказал он, и каждое слово падало, как капля холодного металла. – Мы даём инструкцию по эксплуатации страха.

Слова «инструкция» и «эксплуатация» прозвучали жестоко, но от этого только правдивее. Марков почувствовал, как у него дёрнулась мышца под глазом – лицо уставало от неподвижности. Он сделал ещё одну микропаузу, как учил Глеб, и продолжил, закрепляя тон, чтобы речь не казалась заученной.

– Если вы боитесь – это нормально, – сказал он осторожно, не позволяя голосу смягчиться до утешения. – Важно, что вы делаете дальше. Вы можете метаться и кричать. А можете фиксировать и действовать. Разница – в том, сколько людей рядом с вами останется на ногах и в здравом уме.

Он понял, что снова подошёл к краю, за которым начинается «слишком много». Остановился. В комнате снова стало слышно ровное шипение кондиционера. Он медленно моргнул, контролируя веки, чтобы движение не выглядело как проявление паники. Во рту вернулся металлический привкус.

– Всё, – сказал Глеб из-за кадра.

Марков не сразу осознал, что это команда «стоп». Он ещё пару секунд смотрел в объектив, будто ожидая, что стекло наконец даст отражение. Красный индикатор погас. Камера осталась, но теперь это был просто прибор.

Марков выдохнул, и выдох вышел сдавленным, прерывистым – плечи дрогнули, грудь опала. Он ненавидел эту утечку контроля. Быстро выпрямился, подтянулся, но было поздно: тело уже выдало правду.

Глеб вошёл в кадр только наполовину – плечо, рука, профиль. Так, чтобы внимание оставалось прикованным к Маркову. Он протянул ему бутылку воды. Марков взял её обеими руками, и это выглядело так, будто он поднимает гирю. Крышка хрустнула. Он сделал глоток – вода ударила в горло холодным уколом, защекотала, но принесла облегчение.

– Смотри, – тихо сказал Глеб, и кто-то за кадром включил монитор с транслирующимся чатом так, чтобы Марков видел его краем глаза.

Он не мог читать всё, но уловил главное: скорость. Строки неслись сплошным потоком, и в них мелькали уже знакомые слова-крючки: «свидетель», «правило», «страх-топливо», «данные». Кто-то писал: «Наконец-то без истерик». Кто-то: «Что делать конкретно?». Кто-то: «У меня так было, я думал, я схожу с ума». Кто-то спорил, но спор уже вёлся не о нём, а вокруг него. Он стал осью.

Марков поставил бутылку на пол с преувеличенной аккуратностью, как ставят вещи в камере, чтобы не привлекать внимания. Он поднял взгляд на Глеба, и в этом взгляде было то, что так и не вышло в эфир: «Я не выдержу, если они начнут требовать больше».

Глеб ответил взглядом – ровным, без колебаний, без сочувствия.

– Дальше будет легче, – сказал он.

Это не было обещанием. Это было констатацией технологического процесса: чем больше циклов, тем меньше остаётся живого человека.

Марков снова посмотрел на серую стену. Она оставалась абсолютно пустой, и от этой пустоты каждое его слово звучало громче, жёстче, окончательнее, чем могло бы звучать в любой украшенной студии. Он сидел, вцепившись пальцами в край сиденья, чтобы дрожь не поднялась выше, и слушал, как за стеной, в монтажной, уже щёлкают мышью, нарезая его речь на идеальные, упакованные дозы. Его опыт, его страх, его выживание – всё это уже становилось контентом. А он был всего лишь сырьём.

ТОЧКА НЕВОЗВРАТА. ИКОНА ПРОТИВ ЧЕЛОВЕКА

Студия опустела не внезапно, а по чёткому протоколу. Сначала погасли боковые софтбоксы – их мягкий свет уступил место голому, безжалостному потоку сверху, превращающему всё в клинический слепок. Потом отключилась резервная камера – сухой щелчок реле прозвучал как скрежет замка. И тогда вскрылся фоновый шум: ровное шипение кондиционера, гул трансформатора, тонкий писк невидимых приборов. Звуки стерильной, работающей системы.

Марков остался сидеть на стуле.

Он уставился в пол. Матовый, серый, идеально чистый. В нём не было отражений. В нём не было его.

– Всё, – прозвучал голос из-за стены. – Освобождаем.

Чужой, рабочий тон, как на погрузке. Марков вздрогнул, хотя ждал этого. Он медленно поднял голову. Глеб стоял в стороне, уже не в роли невидимого режиссёра. Руки в карманах, вес перенесён на одну ногу, лицо – нейтральная маска завершённого процесса. Он выглядел так, будто только что подписал акт приёмки.

Марков попытался встать. Ноги не подкосились, но стали чужеродными, непослушными, будто их временно подключили к другому управлению. Он опустился обратно, выдохнув сквозь стиснутые зубы. Во рту вновь возник металлический привкус – знакомый спутник утра после мордобоя или долгой переклички на морозе. Он сглотнул, но вкус не исчез.

– Я не могу, – вырвалось у него внезапно, без обращения, в пустоту.

Слова вышли тише, чем в эфире, но дрожали откровеннее, неприкрыто. Он услышал этот надлом и почувствовал стыд – тугой, тяжёлый, беспредметный, как стыд за собственное тело.

Глеб не ответил сразу. Он выдержал паузу – вымеренную, технологичную, как интервал между кадрами. Марков поднял на него глаза – впервые за этот день прямо, без посредничества объектива.

– Я не могу, – повторил он, уже торопливо, сбиваясь. – Они… они верят.

Он махнул рукой в сторону уже неработающей камеры, будто за ней всё ещё стояла незримая аудитория. Рука дёрнулась в воздухе, и он быстро опустил её, прижав к бедру.

– А я – нет, – прошептал он. – Я просто… испуганный мужик.

Последние слова он выдавил почти беззвучно. Не из страха быть услышанным – потому что в этом шёпоте жила голая, неприкрытая правда, которую он больше не хотел никому показывать.

Глеб кивнул. Не в знак согласия. Как фиксацию полученной информации.

Он не подошёл сразу. Сначала достал из кармана планшет, разблокировал его, подождал, пока загрузятся данные. Эти несколько секунд тянулись для Маркова мучительно, как ожидание вердикта. Он смотрел на свои руки, на потёртые колени джинсов, на грязные ботинки, которые не снимал с самого утра. Грязь на подошвах вдруг показалась ему позорным клеймом – мелким, бытовым, неуместным здесь, в этом царстве стерильности.

Глеб приблизился и поставил планшет ему на колени. Не протянул – именно поставил, как устанавливают деталь на сборочный конвейер.

– Посмотри, – сказал он.

Марков не хотел. Он уже видел цифры сегодня. Знал, что они растут. Но взгляд всё равно прилип к экрану.

На нём была не просто статистика, а живая картина аппетита. Графики вздымались резкими скачками, как кривая сердечного ритма в момент паники. Донаты, подписки, просмотры, репосты – всё это пульсировало в реальном времени. География распространения, демография, вовлечённость – цифры дышали, множились, жили своей собственной, нечеловеческой жизнью.

– Это не вера, – голос Глеба был спокоен, как голос экскурсовода в музее технологий. – Это спрос.

Марков почувствовал, как под рёбрами что-то похолодело и сжалось. Он провёл шершавым языком по потрескавшимся губам, потом нечаянно прикусил их, не заметив боли.

– Они не верят в тебя, Игорь, – продолжил Глеб, чуть наклоняясь, чтобы указать пальцем на конкретную метрику. – Они верят в ту реальность, которую ты им назвал.

На экране вспыхнули новые цифры, подтверждая его слова.

– Потому что твоя версия, – сказал Глеб, – единственная, которая предлагает им не молитву, а алгоритм. Не надежду, а инструкцию.

Марков резко поднял голову. В глазах вспыхнул огонёк последнего, отчаянного сопротивления.

– Я не давал алгоритмов! – его голос сорвался. – Я просто говорил то, что чувствовал!

– Именно, – без тени сомнения ответил Глеб. – Ты говорил это так, как будто за этим стоит система. Этого достаточно. Ты дал форму их хаосу. Это и есть продукт.

Он выпрямился и забрал планшет. Цифры исчезли, но их призрачное свечение осталось на сетчатке, как после вспышки.

– Ты перестал быть человеком, – произнёс Глеб.

Он сказал это без пафоса, без сожаления, без даже намёка на оценку. Просто констатировал факт, как диагноз.

– Ты стал функцией.

Марков почувствовал, как эти слова, тяжёлые и холодные, опускаются в самое нутро, ниже желудка, туда, где живёт инстинктивный страх небытия. Он хотел выругаться, хотел швырнуть стул, хотел вернуться в тот грубый, простой мир, где правда измерялась силой, а ложь – болью. Но здесь не было места ни грубости, ни силе. Здесь была только неумолимая логика процесса.

– И эта функция, – добавил Глеб, сделав маленький шаг назад, будто давая рассмотреть себя целиком, – теперь является критически важным компонентом системы.

Этот шаг был ловушкой. Он не давал свободы – лишь увеличивал дистанцию, на которой Марков мог увидеть всю безнадёжность своего положения.

Марков снова посмотрел на свои руки. Дрожь не исчезла, но изменила характер – стала ровной, фоновой, как вибрация работающего механизма. Он понял: если сейчас встанет и уйдёт, дрожь уйдёт с ним. Она станет его новой природой.

– Я могу ошибиться, – сказал он наконец, глухо. – Я уже… почти ошибся.

Он не договорил. Перед глазами снова мелькнуло: тёмная плёнка на мокром асфальте, жёлтая лента, бесстрастный голос диктора.

– Ошибаются люди, – поправил его Глеб, и в его голосе впервые прозвучало что-то, похожее на… нет, не на тепло. На профессиональную уверенность. – Функции – корректируются. Адаптируются. Обновляются.

Марков закрыл глаза. Не для драмы – просто веки отяжелели, как свинцовые шторы. На мгновение он попытался представить, что ничего этого нет: ни студии, ни камер, ни этого давящего, разлагающего взгляда. Воображение выдало лишь блёклый, расплывчатый образ – пустую камеру, тишину, одиночество. И это было страшнее всего.

Когда он открыл глаза, ничего не изменилось. Серая стена, холодный свет, Глеб, ожидающий решения. Мир не подстроился. Мир ждал, когда подстроится он.

Марков кивнул.

Движение было крошечным, почти неосязаемым. Но Глеб его уловил. Он всегда улавливал такие сигналы.

Марков выпрямился на стуле. Плечи расправились, спина выстроилась в жёсткую линию. Дрожь не исчезла, но теперь она выглядела не как слабость, а как работающее охлаждение – побочный эффект функционирования. Как лёгкая вибрация двигателя.

Глеб ответил кивком. Одним. Этого было достаточно.

Марков уставился в пространство перед собой. Не в объектив – камеры уже молчали. В пустоту между ним и стеной. В этой пустоте больше не было вопроса «зачем». Остался только вопрос «как».

В его глазах погас последний огонёк личного сопротивления – то упрямое, едкое пламя, что раньше заставляло его спорить, огрызаться, искать слабину в правилах. На его месте осталось ровное, холодное, готовое к работе свечение. Свечение индикатора.

Он больше не был источником сомнений.

Он стал источником сигнала.