Читать книгу Отражения - Группа авторов - Страница 4

Часть 1. Нарушение нормы

Утро в квартире начиналось не с будильника и даже не со звука, а с того, что пространство требовало от тебя движения. Дом жил раньше людей. Батарея щёлкала, будто проверяла, работает ли вообще тепло. В стенах тихо постанывали трубы. Где-то в подъезде лифт дернулся и поехал вверх с натужным скрипом, словно старый человек встал с кровати. Алина открыла глаза в тот момент, когда мать на кухне слишком резко поставила чайник на конфорку. Металл стукнул о металл, и этот звук сразу сдвинул всё в рабочий режим.

Она лежала на диване в комнате, которая ночью была спальней, а днём становилась чем угодно, кроме личного пространства. Плед был тонкий, синтетический, под ним не грело, а просто не так мёрзло. В комнате пахло сразу несколькими слоями: вчерашним ужином, стиранным бельём, которое сушилось на батарее, и тем кислым запахом старой мебели, который никогда не выветривается. Алина смотрела в потолок, как в привычную карту. Тонкие трещины расползались от угла, образуя рисунок, который можно было считывать как погоду. Сегодня пятно от старой протечки было бледным – значит, крыша пока держится, и мать не будет ворчать об этом с утра.

– Вставай, – сказала мать из кухни, не повышая голоса. Голос был не злой и не ласковый, а такой, каким говорят люди, у которых нет запаса сил на эмоции. – Опоздаешь.

Алина поднялась, чувствуя, как холод пробирается через носки. Пол был линолеумный, всегда чуть липкий на ощупь, даже если его мыли. Она сунула ноги в тапки. Один был чуть больше – отцовский, с продавленной пяткой и перекошенной подошвой. Она поморщилась от того, как тапок скрипнул, но это было мелочью. Она потянулась к телефону, лежащему рядом на диване, будто он мог дать какую-то опору.

Экран включился и тут же показал паутину трещин. Разбитое стекло начиналось от правого нижнего угла и расходилось к центру тонкими линиями, как если бы телефон когда-то пытались удержать, но он всё равно упал. Алина провела пальцем по трещине – стекло цепляло кожу. Не резало, но неприятно напоминало о себе. Телефон работал. Это было главным аргументом всех взрослых в этой квартире: если работает, не трогай.

Она встала, натянула худи, молния заела на середине. Пришлось дёрнуть сильнее, и ткань натянулась на груди. Она почувствовала раздражение, короткое, бессловесное. В такой квартире раздражение рождалось из мелочей: молния, тапок, трещина, пустой тюбик пасты. Оно не имело права на громкость.

На кухне было тесно. Стол стоял вплотную к стене, и чтобы пройти, нужно было повернуться боком. Отец уже сидел, одетый. Рабочая куртка висела на спинке стула, ботинки стояли под столом, носками к выходу, как всегда. Он ел быстро, почти не глядя в тарелку, и держал ложку так, как держат инструмент: без лишних движений, экономно. На его лице было то утреннее выражение, когда человек ещё дома, но уже мыслями на работе, где его будут давить не словами, а временем.

Мать стояла у плиты. Она мешала кашу и одновременно смотрела в маленький блокнот с загнутыми углами. Блокнот лежал открытым рядом с пачкой соли и коробкой чая. В блокноте были цифры, даты, стрелки, криво подчеркнутые суммы. Мать не шевелила губами, но Алина видела по её взгляду: она считает. Не мечтает, не планирует отпуск. Считает, как дотянуть до зарплаты так, чтобы в холодильнике не наступила пустота раньше времени.

Телевизор работал фоном. Его никогда не выключали утром – он создавал ощущение, что мир снаружи существует и идёт своим ходом. На экране была студия, серый фон, мужское лицо. Голос был ровный, сухой, как у человека, который привык говорить коротко.

– …если твоё отражение предупредило тебя – не игнорируй…

Алина услышала эту фразу так, как слышат рекламу: мимо. Она посмотрела на экран всего на секунду, потому что взгляд автоматически цеплялся за лица, но тут же ушёл. Ей было не до чужих предупреждений. У неё была контрольная по математике, и от неё зависело всё то, о чём в этой семье не говорили вслух. Бюджет. Шанс. Выход.

– Пап, – сказала Алина, открывая пенал и проверяя, есть ли нормальная ручка, а не та, что течёт. – Ты сегодня допоздна?

– Всегда допоздна, – ответил отец, не поднимая глаз. – Работа не ждёт.

Это прозвучало не как жалоба и не как гордость. Как констатация. У них в доме многое звучало так.

Из комнаты младшего брата донёсся шум, потом он появился в дверном проёме, зевая так широко, будто хотел проглотить всю кухню. Волосы торчали, футболка была надета как попало. Он протёр глаза кулаком.

– Я не хочу в школу, – сказал он привычным тоном, заранее ожидая привычный ответ.

– Никто не хочет, – ответила мать, не оборачиваясь. – Умывайся.

Он буркнул что-то про то, что у него болит живот, и поплёлся в ванную, шаркая ногами. Дверь хлопнула. Кран зашипел. По дому пошёл запах холодной воды.

Алина положила телефон на стол. Экран, треснутый, отразил свет из окна и её лицо кусками, пересечённое одной из линий. Она не любила смотреть на себя в этом стекле. Не потому что она «некрасивая». Потому что трещина делала её выражение всегда чуть чужим.

– Мам, – сказала она осторожно, как будто просила не деньги, а разрешение дышать. – Я после школы зайду в сервис. Просто спрошу, сколько стоит экран поменять. Не сейчас. Узнать.

Мать повернулась к ней медленно. В её взгляде было усталое «зачем ты это сейчас». Она посмотрела на телефон, потом на блокнот, потом снова на Алину.

– Ты знаешь, сколько это стоит? – спросила она тихо.

– Я не знаю, – сказала Алина. – Может, не так дорого.

Отец наконец поднял голову. Его взгляд был прямой, короткий, как удар. Он не любил разговоры, которые пахли тратами.

– Работает? – спросил он.

– Работает, – ответила Алина.

– Тогда живи, – сказал он. – Контрольную тебе экран не сдаст.

Фраза была жёсткая, но не злая. Просто в ней не было места для жалости. Алина кивнула. Она почувствовала, как внутри поднимается обида, и тут же задавила её. Обида не добавляла денег. Обида не ремонтировала телефон. Обида не давала бюджет.

Мать выключила плиту, разлила кашу по тарелкам. Алина ела быстро, не ощущая вкуса. Каша была горячая, и она обожгла язык. Она не сказала ничего, просто сглотнула, почувствовав боль, и продолжила. Отец уже встал, надел куртку, проверил карманы: ключи, телефон, сигареты. Он делал это так, словно проходил досмотр.

– Я пошёл, – сказал он.

– Давай, – ответила мать.

Отец задержался у двери на секунду, посмотрел на Алину, как будто хотел сказать что-то человеческое, но не нашёл слова.

– Не провались, – сказал он вместо «удачи». – И не мотай нервы матери.

Алина кивнула снова. В доме, где каждый день был на грани, «удача» звучала слишком празднично.

Она собрала рюкзак, проверила тетради, сунула телефон в карман. Треснувшее стекло снова зацепило палец, когда она поправляла его. Она тихо выдохнула через нос, как будто выгоняла раздражение.

В подъезде пахло сыростью и старой краской. Лампочка над лестницей мигала. Соседская дверь открылась, выпустив запах жареного лука и чужих разговоров. Алина спускалась по лестнице, считая ступени, чтобы держать мысли в узде. На улице воздух был холодный, колкий. Люди шли, уткнувшись в телефоны, машины ехали медленно, будто экономили бензин. Мир выглядел обычным, даже равнодушным.

И эта обычность была их единственным щитом. Пока всё выглядело так, можно было убеждать себя, что ничего страшного не случится. Пока.

В раздевалке было тихо так, как бывает только вечером, когда все уже ушли, а помещение ещё не успело остыть. Воздух стоял плотный, с запахом пота, резины и дешёвого дезинфектора. Лампы под потолком горели неравномерно: одна светила ярко, другая будто экономила электричество, третья слегка мерцала, и из-за этого тени на стенах дрожали, даже когда никто не двигался.

Алина сидела на скамейке, упираясь локтями в колени. Колени были холодные – она только что закончила тренировку, тело ещё не успело понять, что нагрузка закончилась. Мышцы ныли тупо, без боли, как после долгого бега. Она сняла кроссовки, аккуратно поставила их под скамейку, чтобы не задеть чужие. Чужих уже не было, но привычка осталась. В раздевалке всегда учили не занимать лишнего места.

Она была одна. Это ощущалось физически – не как свобода, а как пустота. Обычно в это время здесь ещё кто-то возился, ронял бутылку с водой, ругался на забытые носки, хлопал дверцей шкафчика. Сейчас – только её дыхание и редкий гул вентиляции.

Алина встала и подошла к зеркалу. Оно висело криво, с потёртым алюминиевым краем, местами потемневшим от времени. Поверхность была в разводах, которые никто толком не отмывал: следы ладоней, капли воды, какие-то мутные пятна. В этом зеркале все выглядели чуть хуже, чем были на самом деле, и это считалось честным.

Она подняла руки и начала поправлять волосы. Резинка тянула кожу, пряди путались. Лицо в зеркале было обычным: вспотевшее, чуть покрасневшее, с тёмными кругами под глазами. Глаза смотрели внимательно, но без выражения. Ничего необычного.

Она наклонилась ближе, чтобы рассмотреть прыщ у виска. В этот момент всё и произошло – без вспышки, без звука, без предварительного ощущения.

Рот в отражении открылся.

Не резко. Не как при крике. Просто губы разошлись, и нижняя губа чуть дёрнулась вниз, как у человека, который собирается что-то сказать по делу.

Алина в этот момент думала о другом – о том, что дома опять будет каша и что контрольная прошла хуже, чем она надеялась. Поэтому сначала она даже не поняла, что происходит. Слова дошли до неё с задержкой, как звук через стекло.

– Алина Соколова, – сказал её собственный рот.

Голос был её. Тембр, высота, даже лёгкая сиплость после тренировки. Но интонация была чужая. Ровная. Плоская. Без вопроса, без эмоции. Как если бы голос читал текст, не понимая смысла.

Алина моргнула. Рот продолжил двигаться.

– Координаты: пятьдесят пять точка семь пять один семь. Тридцать семь точка шесть один семь шесть.

Слова шли чётко, с паузами между цифрами, как в автоответчике. Алина почувствовала, как у неё сжались плечи. Мышцы напряглись сами, без команды.

– Время активации: четырнадцать тридцать. Срок: семьдесят два часа.

Рот закрылся.

Отражение снова стало обычным. Глаза моргнули синхронно с её глазами. Лицо смотрело так же растерянно, как она себя чувствовала.

Первой реакции в виде крика не было. Крик требовал понимания ситуации, а понимания не было. Был ступор. Мозг словно споткнулся и завис, пытаясь найти подходящую папку, куда это можно положить.

Первая мысль была не «что это», а «это со мной». И сразу вслед за ней – «сломался мозг». Слово всплыло готовое, вычитанное где-то в сети. Шизофрения. Галлюцинации. Стресс. Перегруз.

Она подняла руку и резко ударила по зеркалу кулаком. Удар вышел глухой, тупой. Боль отозвалась в костяшках, но зеркало не треснуло. Даже не дрогнуло. Отражение повторило движение идеально, с той же силой, в ту же долю секунды.

Алина вдохнула резко, ртом. Воздух показался слишком холодным. Она поднесла ноготь к поверхности и медленно провела по стеклу, оставляя белёсую царапину от грязи. Отражение сделало то же самое. Никакой задержки. Никакого сбоя.

– Нет, – сказала Алина вслух.

Её голос прозвучал хрипло и слишком громко в пустой раздевалке. Эхо ударилось о стены и вернулось, и от этого стало ещё хуже. Она наклонилась ближе, почти прижалась лбом к холодному стеклу, всматриваясь в свои глаза, как будто там можно было найти объяснение.

Ничего не происходило.

Зеркало было просто зеркалом. Потёртым, грязным, честным.

Тогда пришла паника. Не как мысль, а как реакция тела. В ушах зазвенело, как в самолёте при взлёте, когда давление меняется слишком быстро. Звук был высокий, ровный, не прекращающийся. Сердце ударило так сильно, что на секунду показалось – оно перескочит через рёбра. В животе похолодело, будто туда опустили кусок льда.

Руки начали дрожать. Не заметно, но достаточно, чтобы она это почувствовала. Колени стали ватными. Она шагнула назад и упёрлась в скамейку, чтобы не сесть на пол.

Мысли пошли обрывками. «Надо врачу». «Нет, психиатр – учёт». «Скажут – выдумала». «Никто не поверит».

Инстинкт подсказал единственное возможное действие – зафиксировать. Она резко полезла в карман за телефоном, чуть не уронив его. Треснутый экран холодно упёрся в ладонь. Она включила камеру, не разбирая, на какую кнопку жмёт, и направила объектив на зеркало.

На экране появилось её лицо. Испуганное, бледное, с расширенными зрачками. Зеркало за спиной было обычным. Никакого движения губ. Никаких слов. Только она, тяжело дышащая, и грязное стекло.

– Давай, – прошептала она, почти умоляя. – Давай.

Ничего.

Она нажала запись, потом остановила, потом снова включила. Руки тряслись сильнее, из-за этого изображение дёргалось. На видео не было ничего, кроме неё самой. Обычной. Слишком обычной.

Она опустила телефон. Экран снова зацепил палец трещиной, и эта маленькая боль вдруг показалась почти спасительной – реальной, понятной.

Алина снова посмотрела в зеркало. Отражение смотрело на неё так же. Молча. Будто ничего и не было.

Звенело в ушах. Сердце не замедлялось. Воздух в раздевалке стал густым, как в душном автобусе. Она вытерла ладони о спортивные штаны и поняла, что они мокрые.

– Это… – начала она и замолчала.

Слова не складывались. Не было языка для этого. Было только ощущение, что что-то произошло, и теперь оно никуда не денется, даже если зеркало молчит.

Она выключила свет у выхода, оставив раздевалку в полумраке, и вышла в коридор. Дверь за ней закрылась с обычным щелчком. Слишком обычным для того, что только что случилось.

СЕМЕЙНЫЙ СОВЕТ. ЭТАПЫ ПРИНЯТИЯ КАТАСТРОФЫ

Ночь на кухне наступала не сразу. Сначала в квартире просто гасли звуки: переставал гудеть лифт, реже хлопали двери в подъезде, затихал телевизор у соседей. Потом оставался только холодильник – он щёлкал и начинал гудеть, как живой. Свет на кухне был жёлтый, уставший, лампа под абажуром нагревала воздух и делала тени мягкими, но от этого не уютными, а вязкими.

Алина сидела за столом, сжав руки между коленями. Она не ела, не пила, просто сидела и ждала, пока родители перестанут ходить по квартире кругами. Отец пришёл поздно, усталый, с запахом улицы и машинного масла. Он снял куртку, помыл руки, сел, но сразу понял, что что-то не так. Мать ходила из угла в угол, делая вид, что убирает со стола, хотя там и так было чисто.

– Ну? – сказал отец. – Что случилось?

Слово повисло в воздухе. Алина почувствовала, как внутри снова поднимается холод, знакомый ещё с раздевалки. Она открыла рот, но сначала ничего не вышло. Язык был сухой, как после болезни.

– Я… – сказала она и остановилась. – Со мной сегодня… в школе.

Отец нахмурился сразу. Не от тревоги – от раздражения. День был длинный, силы кончились.

– Что в школе? – спросил он. – Контрольную завалила?

– Нет, – сказала Алина. – Не в этом.

Она подняла глаза и посмотрела прямо на него. Это было важно. Если смотреть в стол, он сразу решит, что это «подростковые сопли».

– Я была в раздевалке, – сказала она медленно, будто диктовала сама себе. – Я смотрела в зеркало. И… оно со мной говорило.

Тишина стала плотной. Мать остановилась у раковины, не выключив воду. Отец смотрел на Алину, не моргая.

– Что за бред? – сказал он наконец. Голос был резкий. – Ты чего несёшь?

– Я не брежу, – сказала Алина быстрее, чем хотела. – Оно… моё отражение. Оно назвало моё имя. И координаты. И время.

– Брось ерунду! – отец ударил ладонью по столу, не сильно, но достаточно, чтобы посуда звякнула. – Экзамены на носу, ты стрессуешь! Начиталась херни в интернете!

Слово «ерунда» было для него универсальным. Им можно было закрыть любую тему, которая не укладывалась в привычный порядок.

– Я знаю, как это звучит, – сказала Алина. – Но я не придумываю. Я пыталась снять на телефон.

Она достала телефон и положила его на стол. Экран был треснутый, в разводах от пальцев. Она включила видео. На экране была она сама, бледная, с расширенными глазами, и обычное зеркало за спиной.

– Вот, – сказала она. – Ничего нет. Потому что… потому что оно потом стало обычным.

Мать подошла ближе, наклонилась к экрану. Она смотрела долго, внимательно, как будто надеялась увидеть что-то между пикселями.

– Может… – начала она осторожно. – Может, это правда нервы. Ты сейчас много готовишься. Может, к врачу сходить? Неврологу?

Слово «врач» прозвучало не как помощь, а как риск. Отец сразу это понял.

– К какому врачу? – сказал он жёстко. – В бесплатную? Там сразу психиатра припишут. Учёт. Клеймо на всю жизнь.

Мать отвела взгляд. Она знала, что он прав. Хороший врач стоил денег, которых не было. Плохой врач стоил слишком дорого по-другому.

– Я не сумасшедшая, – сказала Алина тихо.

– Я не говорю, что ты сумасшедшая, – сказала мать, но слишком быстро. – Я просто…

– Просто ищешь, куда это спихнуть, – перебил отец. – Потому что проще сказать «врач», чем думать.

Он встал, прошёлся по кухне, снова сел. Было видно, как в нём борются две привычки: не паниковать и всё контролировать.

– Какие координаты? – спросил он вдруг. – Что ты сказала?

Алина назвала цифры. Она помнила их слишком хорошо. Они застряли в голове, как заноза.

Отец встал, подошёл к компьютеру, который стоял на маленьком столике у стены. Старый, шумный, он включался медленно, как будто не хотел участвовать в этом разговоре. Отец сел, начал печатать. Мать стояла за его спиной, сжимая край стола.

Они искали долго. Сначала – симптомы. Потом – видео. Потом – новости. Экран наполнялся чужими лицами, чужими историями. Слова «отражение», «предупреждение», «совпадение» мелькали в заголовках. Алина сидела и смотрела, как родители читают то, что она уже знала, но не хотела знать вместе с ними.

Появился ролик с тем самым мужчиной, которого утром показывали по телевизору. Он говорил спокойно, без истерики. Отец посмотрел на экран, потом на Алину.

– Он что-то про время говорил? – спросил он.

– Да, – сказала она. – Про завтра. Про тех, кто смеётся.

Отец открыл карту. Вбил координаты. Экран показал центр города. Площадь. Место, где они бывали пару раз на праздниках, когда ещё было не так тяжело.

Отец замер. Мать перестала дышать – это было видно по тому, как у неё застыло плечо.

– Это центр, – сказал отец тихо.

Никто не ответил. Слова стали лишними. Совпадение не приносило облегчения. Оно не подтверждало, что «всё понятно». Оно убивало последнюю надежду, что это просто ошибка, просто стресс.

В этот момент из коридора донёсся шорох. Дверь в детскую приоткрылась, и в проёме появился младший брат, сонный, в пижаме.

– А если это инопланетяне? – сказал он зевая. – В ТикТоке говорят, что…

– Иди спать! – рявкнул отец слишком резко.

Мальчик вздрогнул, глаза расширились. Мать тут же подошла, взяла его за плечи.

– Всё нормально, – сказала она быстро. – Просто взрослые разговаривают. Иди.

Она увела его обратно, закрыла дверь. Детский лепет растворился в тишине, оставив после себя странное ощущение абсурда. Как будто мир продолжал шутить, когда шутки уже закончились.

Отец вернулся к столу. Он сидел ровно, спина прямая, как будто снова был на службе.

– Слушаем сюда, – сказал он. – Никому ни слова. Ни в школе, ни подругам, ни в интернете. Молчок.

– Но… – начала мать.

– Молчок, – повторил он. – Сказали семьдесят два часа – значит, есть время. Я разберусь.

Он сказал это так, будто говорил «я починю кран» или «я поговорю с начальником». Как приказ самому себе.

Алина смотрела на него и чувствовала странную смесь: облегчение и пустоту. Решение было принято. Но это было решение не бороться, а закрыться.

Они сидели молча. Холод от пола поднимался выше. Холодильник щёлкнул и снова загудел. В окне отражалась кухня – обычная, жёлтая, тесная. И никто из них не знал, что именно они только что выбрали стратегию проигравших. Но другой у них не было.

Часть 2. Те, кто знает

Следующий день начался без Алины – и это отсутствие сначала выглядело так, будто она просто выпала из расписания, как строка, которую забыли заполнить. Урок шёл, окна были запотевшие от сырого тепла, в классе пахло мокрыми куртками и маркерами. Учительница говорила ровно, не поднимая голос, как всегда по утрам, когда ещё не накопилась усталость. Пустая парта в третьем ряду не бросалась в глаза: в школе пустоты встречаются постоянно, и к ним относятся так же, как к облупленной краске – замечают только тогда, когда нужно.

– Соколова отсутствует, – произнесла учительница, глянув в журнал. Это прозвучало без интонации, как отметка.

Алина в этот момент лежала дома и смотрела в стену. Телефон был выключен и лежал экраном вниз, будто она боялась не звонка, а самого света от экрана. Мать ходила по кухне тихо, так, словно в квартире появился кто-то лишний, и этот лишний – страх. Отец ушёл рано, не заглянув в комнату. Он оставил на столе записку: «Я позже». Записка была короткой и резкой, как команда, но на самом деле была попыткой не говорить лишнего.

В школе же отсутствие стало поводом только после того, как на перемене кто-то повернул голову.

– А Соколова где? – спросили лениво, не из беспокойства, а из того скучного любопытства, которым дети заполняют любые паузы.

– Не пришла, – ответили.

Слово повисло, и его тут же начали обрабатывать. Это было видно по тому, как несколько человек одновременно достали телефоны, как будто проверяли не сообщения, а реальность. В классе была девочка, которая всегда знала чуть больше других. Она не сказала «бедная». Она сказала то, что звучало безопаснее и интереснее.

– Она вчера странная была.

– В смысле странная?

– Ну… – девочка наклонилась ближе. – В раздевалке. Говорят, с зеркалом разговаривала.

Фраза прозвучала тихо, но вокруг неё сразу возник круг. Не сочувствующий – внимательный. «С зеркалом» было слишком точным, чтобы пройти мимо. Это было как кусок стекла – режет язык, но хочется покрутить.

Вика сидела у стены и делала вид, что листает ленту. Она чувствовала, как в животе появляется неприятная пустота, будто она пропустила приём пищи. Ночью Алина написала ей два сообщения – коротких, без нормальных слов, как люди пишут в панике: «Со мной что-то не так» и «Я боюсь». Вика тогда ответила «Ты где?» и ещё «Что случилось?», но ответа не получила. Она не выдержала тревоги и утром показала переписку своему парню. Это было не решение, а жест облегчения – снять с себя тяжесть, поделив её.

– Смотри, – сказала она, протягивая телефон. – Она мне ночью писала.

Парень пролистал сообщения, хмыкнул. На лице было не сочувствие, а интерес, как у человека, который наткнулся на странный ролик.

– Жесть, – сказал он. – Это типа… она реально поехала?

Он сделал скриншот автоматически, не спрашивая разрешения, как делают, когда хотят «просто сохранить». И отправил в общий чат класса. Без комментария. Сам факт скриншота уже был комментарием.

Чат ожил сразу. Сначала вопросами, короткими, без знаков препинания, чтобы выглядеть не вовлечённо: «Это чё», «Она серьёзно», «Кто знает». Потом пошли ответы в стиле «говорят», «слышал». Никто не писал «надо помочь». Все писали так, будто обсуждают чужую ошибку.

К середине дня в словах появилась уверенность. История перестала быть «может» и стала «точно». Кто-то добавил детали, которых не было: что она «орала», что «била зеркало», что «там видео есть». Детали не требовали доказательств, они просто делали историю ярче. Фамилия «Соколова» стала удобной этикеткой. Имя Алины исчезло, потому что имя делает человека живым, а живого обсуждать сложнее.

Пока в школе история уплотнялась, в доме Алины работал другой канал утечки – бытовой. Соседка снизу, пенсионерка, проснулась рано и, как всегда, слушала дом. Ночью она слышала сверху повышенные голоса. Она не разбирала слов, но интонации были понятны: отец говорил резко, мать – срывающимся голосом, девочка – быстро, будто оправдывалась. Для соседки это было не чужое горе, а событие. Единственное настоящее событие в её дне.

Утром она включила телевизор. Шло популярное утреннее шоу. Ведущие улыбались, говорили о «горячих темах», принимали звонки. Соседка, держа чашку в руках, смотрела внимательно, как будто выбирала момент.

– У нас тоже такое, – сказала она вслух, и это прозвучало не как сочувствие, а как заявка.

Она набрала номер, который знала по прошлым звонкам. Её голос был уверенным, чуть обиженным – как у человека, которого давно никто не слушал.

– Алло, – сказала она. – Я хочу сообщить. У нас тут девочка… школьница. Ночью истерика была. Слышно на весь подъезд. Говорят, с зеркалом разговаривает. Может, вам сюжет?

Она говорила «вам» так, будто делала подарок. Её спросили адрес. Она назвала подъезд и этаж. Произнесла это с той точностью, с какой называют остановку автобуса: без эмоций, только координаты. Её даже не интересовало, что будет дальше. Важно было, что её услышали.

Мать Алины к обеду включила компьютер, просто чтобы не сидеть в тишине. Пальцы дрожали, но она делала вид, что ищет что-то обычное – цены, новости, расписание. В ленте всплыло уведомление из районного паблика. Заголовок был сформулирован так, чтобы не нести ответственности, но собирать внимание: вопросительный знак, намёк, слово «первая».

Пост уже разошёлся. Прикреплённое фото было размытым: подъезд, козырёк, мусорный бак. Номер дома не видно, но тем, кто живёт рядом, достаточно формы козырька и плитки. В комментариях люди играли в угадайку. Кто-то писал «это наш район», кто-то шутил, кто-то просил «контакты». Ни одного слова «оставьте в покое». Мать закрыла страницу, потом открыла снова. Это была та же самая реакция, что и у школьников: сначала отвращение, потом притяжение.

К вечеру в дверь никто не ломился. Но телефон матери пару раз завибрировал от неизвестных сообщений: короткие вопросы без приветствия, будто речь шла о товаре: «Это правда?», «Можно поговорить?». Она не отвечала. Она смотрела на экран, как на чужую руку, протянутую в дом.

Информация уже ушла. Она больше не была их. Она стала общей – а значит, ничейной. И именно поэтому опасной.

Вечер второго дня не имел чёткой границы. Он не «наступил» – он просто вытеснил остатки дня, оставив квартиру в полутёмном состоянии, когда свет уже включён, но всё равно кажется, что его не хватает. За окном было серо, затем серо-оранжево, затем просто темно. Уличный фонарь напротив мигал с нерегулярной паузой, и это раздражало сильнее, чем если бы он не работал вовсе.

В квартире не готовили ужин. Не потому что не хотелось есть – потому что еда требовала ритуала, а ритуалов сейчас не существовало. Холодильник открывали несколько раз, но каждый раз закрывали почти сразу. Мать машинально переставляла предметы на кухне: чашку ближе к раковине, соль дальше от края стола, блокнот с цифрами – под газету, потом снова поверх. Это были не действия, а попытки сохранить контроль хотя бы над расстояниями.

Алина сидела в комнате, на диване, поджав ноги. Она не лежала и не сидела прямо – тело выбрало промежуточную позу, в которой можно было быстро вскочить или, наоборот, свернуться. Телефон лежал на столе экраном вниз. Он был выключен. Не из принципа – просто так было легче дышать. Глаза у неё были сухие, но напряжённые, как после долгого смотрения в темноту. Внутри шёл отсчёт, хотя она старалась не считать.

Отец стоял в коридоре у окна и курил. Он курил редко, но сейчас сигарета была нужна не для никотина. Он держал её почти неподвижно, и пепел собирался слишком длинный. Запах тянулся вглубь квартиры, смешиваясь с холодом.

Звонок в дверь прозвучал негромко. Не резко. Не требовательно. Просто короткий сигнал, как напоминание о чём-то, что уже решено.

Все трое вздрогнули одновременно. Это было заметно по мелочам: Алина резко подняла голову, мать уронила ложку в раковину, отец слишком быстро затушил сигарету.

Он подошёл к двери медленно. Не крадучись, но и не уверенно. Сначала посмотрел в глазок. За дверью стояла девушка. Молодая. Аккуратная. Без камеры, без микрофона, без логотипов. На ней была обычная куртка, не выделяющаяся. Волосы собраны, макияж минимальный. В руках – телефон и небольшая сумка через плечо. Она стояла ровно, не переминаясь, и смотрела прямо в глазок, как будто знала, что на неё смотрят.

Отец открыл дверь ровно настолько, чтобы можно было говорить, не впуская.

– Добрый вечер, – сказала девушка сразу, мягко, без заученной интонации. – Простите, что так поздно.

Она не делала паузы, чтобы её пригласили говорить дальше.

– Меня зовут Марина. Я продюсер регионального новостного портала.

Она не стала доставать документы. Не протянула визитку. Просто сказала и посмотрела внимательно, без давления.

– Вам кого? – спросил отец. Голос был ровный, но жёсткий, как у человека, который заранее решил, что разговор закончится быстро.

– Вас, – ответила она. – Всю вашу семью.

Слово «семью» прозвучало слишком точно. Мать подошла ближе и остановилась за спиной отца. Алина встала с дивана и подошла к дверному проёму, но осталась в тени, так, чтобы её не было сразу видно.

– Мы знаем, что у вас сейчас трудная ситуация, – продолжила продюсер. – И мы хотим помочь.

Отец даже не дал ей закончить.

– Убирайтесь, – сказал он. – Никакой истории нет.

Он потянул дверь на себя, но девушка не сделала шаг назад. Она просто подняла ладонь – не как преграду, а как жест просьбы.

– Понимаю, – сказала она спокойно. – Правда. Но история уже есть. Она в сети.

Рука отца застыла на дверной ручке. Это было видно по напряжению в запястье.

– И если вы её не контролируете, – продолжила она, не повышая голос, – её контролируют другие. Те, кому всё равно, как именно будет выглядеть ваша дочь. Сумасшедшей. Опасной. Или просто смешной.

Слова были выверены. Ни одно не звучало как угроза. Именно поэтому они действовали.

– Нам не нужно ваше «право голоса», – сказал отец. – Нам нужно, чтобы нас оставили в покое.

– К сожалению, – ответила продюсер, слегка наклонив голову, – это уже невозможно.

Мать сжала край халата. Она смотрела не на девушку, а на пол между её ботинками, будто там могла найтись щель, в которую всё это можно провалить.

Продюсер перевела взгляд на мать.

– Если вы расскажете вашу версию, – сказала она мягче, – люди поддержат. Не слухи. Не домыслы. Ваши слова. Сейчас уже говорят без вас. Мы можем это остановить.

– Каким образом? – спросила мать почти шёпотом.

– Очень простым, – ответила девушка. – Видимостью контроля.

Она сделала короткую паузу и добавила:

– И да. Мы готовы помочь материально. Уже сейчас. Чтобы вы могли обратиться к хорошим специалистам. Не тем, которые ставят клеймо.

Слово «клеймо» ударило точно. Мать машинально перевела взгляд на кухню. На стол. На блокнот с цифрами. На холодильник, где полка была почти пустой.

Алина вышла из тени. Продюсер посмотрела на неё сразу, без удивления. Их взгляды встретились. В этом взгляде не было жалости, но не было и холодного интереса. Скорее профессиональная фиксация.

Алина почувствовала, как внутри снова включился отсчёт. Не словами. Телом. Плечи напряглись, дыхание стало поверхностным.

– Это подкуп, – сказал отец.

– Нет, – ответила продюсер. – Подкуп – это когда есть выбор. У вас его почти нет.

Она сказала это без нажима, как медицинский факт.

Наступила пауза. Долгая. В ней слышно было всё: лифт в подъезде, шаги соседей, тиканье часов. В этой паузе мать смотрела на цифры, отец – в пустоту, Алина – на лицо продюсера, стараясь не отводить взгляд.

– Мы не требуем ответа сейчас, – сказала девушка наконец. – Подумайте. История всё равно будет жить. Вопрос только – с вами или без вас.

Она сделала шаг назад, освобождая пространство. Достала визитку и аккуратно положила её на тумбочку у входа, не протягивая в руки.

– Позвоните, если решите говорить, – сказала она и кивнула. – Хорошего вечера.

Дверь закрылась без хлопка. Замок щёлкнул глухо.

В коридоре стало тихо. Слишком тихо.

Мать смотрела на визитку. Не брала её. Потом посмотрела на Алину. Потом – на холодильник. Потом – на блокнот.

Никто не произнёс вслух, что это было не предложение. Но все это поняли.

Дверь закрылась, но ощущение чужого присутствия не исчезло. Оно осталось в коридоре, как сквозняк, который невозможно локализовать. Отец всё ещё стоял у двери, не двигаясь, будто ждал второго звонка – более настойчивого, более честного. Его плечи были напряжены, шея выдавала усталость, которой он не позволял себе днём.

Мать первой нарушила тишину. Не словами – движением. Она подошла к тумбочке и аккуратно сдвинула визитку на край, как будто проверяла, не жжётся ли она. Картон был холодный. Обычный. Это раздражало сильнее, чем если бы он был вызывающе ярким.

– Это ловушка, – сказал отец, не оборачиваясь. Слова прозвучали глухо, как отчёт.

– Это… – мать запнулась. – Это помощь.

Она сама не знала, зачем сказала именно так. Слово «помощь» звучало фальшиво, но другого не находилось.

Алина стояла у стены, опираясь плечом. Её ноги были ватными, но она не садилась – будто боялась, что если сядет, то уже не встанет. Она смотрела на визитку, потом на дверь, потом на часы. Секундная стрелка двигалась слишком медленно. Это раздражало.

– Они уже знают, – сказала она тихо. Не жалуясь. Констатируя.

Отец резко обернулся.

– Кто «они»?

– Все, – ответила Алина. – Уже все.

Мать сжала губы. Она знала, что это правда, ещё до того, как услышала. Телефон лежал на столе, экраном вверх. Он был выключен, но даже в таком виде казался источником угрозы.

– Я не позволю, – сказал отец. – Я не позволю превратить тебя…

Он не закончил фразу. Не потому что не хотел – потому что не знал, во что именно.

– Пап, – сказала Алина. Голос был ровный, но дыхание сбивалось. – Они всё равно это сделают. С нами или без нас.

Он посмотрел на неё так, как смотрел редко – не сверху вниз, а как на равного, у которого есть информация, до которой у него самого нет доступа.

Мать подошла к столу и открыла блокнот. Цифры смотрели на неё молча. Она перевела взгляд на холодильник, потом снова на блокнот. Это был не выбор между «хорошо» и «плохо». Это был выбор между «плохо» и «хуже».

– Она сказала «сейчас», – произнесла мать. – Она сказала – сейчас.

Отец медленно сел на стул. Это движение было почти капитуляцией. Он провёл ладонями по лицу, задержавшись на глазах.

– Они нас раздавят, – сказал он. – Мягко. Вежливо. Но раздавят.

– Уже, – ответила мать.

Алина почувствовала, как внутри снова сжалось. Не страх – давление. Как в лифте, который остановился между этажами.

Снаружи, внизу, хлопнула дверь подъезда. Потом – ещё одна. Через окно было видно, как у дома стоят машины. Не съёмочные. Просто тёмные. С тонированными стёклами. Они не двигались. Просто были.

Мать подошла к окну, посмотрела вниз и сразу отступила, как будто обожглась.

– Они уже здесь, – сказала она.

Никто не стал спрашивать «кто».

Отец посмотрел на визитку. Потом – на телефон. Потом – на Алину.

– Это не про нас, – сказал он, больше себе. – Это про рынок.

Слово прозвучало тяжело, но точно.

Алина кивнула. Она не плакала. Она просто стояла и ждала, когда взрослые закончат делать вид, что контролируют ситуацию.

Таймер продолжал идти.

СДЕЛКА БЕЗ ВЫБОРА. МЕТКА СТАНОВИТСЯ ТОВАРОМ

В квартире с утра стояла тишина, похожая на натянутую проволоку. Не та спокойная утренняя тишина, когда дом ещё спит, а плотная, настороженная, в которой каждый звук кажется лишним и опасным. Часы на кухне тикали слишком громко, хотя всегда работали так же. Вода в трубах отзывалась глухо, как будто дом был пуст.

Отец не ушёл на работу. Первый раз за много лет. Он сидел за кухонным столом, ссутулившись, держа телефон в руке так, словно тот мог в любой момент обжечь. Экран был погасшим, но он снова и снова нажимал кнопку, перечитывая одно и то же сообщение, уже выученное наизусть. Короткие фразы, без угроз и без просьб, выглядели почти вежливо. От этого становилось только хуже. Он ловил себя на том, что читает не слова, а паузы между ними, представляя, сколько времени потребовалось, чтобы это сообщение было отправлено, и кто стоял за спиной у отправителя в этот момент.

Мать стояла у раковины. Она мыла одну и ту же тарелку. Медленно, тщательно, как будто грязь на ней была чем-то принципиально важным. Вода лилась уже минут двадцать. Пальцы у неё покраснели, кожа сморщилась, но она не выключала кран. Спина была напряжена, плечи приподняты. Она не оборачивалась, даже когда отец тяжело вздыхал или когда часы снова громко щёлкали.

Алина лежала в своей комнате на кровати и смотрела в потолок. Белая трещина над люстрой напоминала карту, но она не пыталась разглядеть в ней очертания. Мысли не цеплялись одна за другую – они просто проходили, как шум. Телефон был выключен. Вчера вечером отец молча вынул из него SIM-карту и убрал в ящик. Не сказал ни слова, и она не возразила. Это показалось бессмысленным. Изоляция ощущалась как тонкая плёнка, которой накрыли кипящую кастрюлю.

В 11:07 раздался стук в дверь. Не резкий, не настойчивый. Три коротких удара, ровных, выверенных, как по инструкции. Отец вздрогнул так, что телефон едва не выскользнул из руки. Он поднялся медленно, словно надеялся, что если будет идти достаточно долго, стук исчезнет сам.

Он посмотрел в глазок. На площадке стоял тот самый мужчина, которого он уже видел. Тот же дешёвый пуховик, тот же спокойный, нейтральный взгляд. Рядом с ним – молодая женщина с планшетом, аккуратно прижатым к груди. Ни камер, ни микрофонов, ни логотипов. Обычные люди. Именно это пугало сильнее всего.

– Открывайте, – сказал мужчина сквозь дверь. Голос был негромкий, но уверенный. – Мы не будем долго.

Отец не ответил сразу. Он понимал, что если не откроет сейчас, это не отменит визит. Это просто изменит его форму. Он снял цепочку и открыл дверь.

Мужчина вошёл первым. Он огляделся быстро, почти профессионально: облупившиеся обои, скрипящий паркет, открытый холодильник с пустыми полками. Взгляд задержался ровно на секунду дольше, чем нужно, и двинулся дальше. Женщина осталась у порога, не разуваясь, не заходя глубже, словно фиксируя границу.

– Вы предлагали поговорить, – сказал мужчина, не здороваясь. – Вот я.

Отец хотел ответить резко, прогнать, сказать всё, что накопилось за ночь. Но слова застряли. Он молча кивнул в сторону кухни.

Они сели за стол. Мужчина – уверенно, сразу заняв место напротив. Отец сел напротив него, выпрямив спину, как перед проверкой. Мать продолжала мыть тарелку, не оборачиваясь. Вода всё ещё лилась.

– Ваша ситуация понятна, – начал мужчина, кладя на стол простой коричневый конверт. Он сделал это без пафоса, как кладут документы. – У вас нет денег на хорошего врача. Нет связей, чтобы замять историю. Нет ресурсов, чтобы скрыться или переждать. Вы – удобная цель.

Отец молчал. Под столом его пальцы сжались в кулаки.

– И не только для него, – мужчина коротко кивнул в сторону комнаты Алины. – Для всех. Для тех, кто делает просмотры. Для тех, кто продаёт страх. Для тех, кто хочет быть первым.

Он открыл конверт. Внутри лежала аккуратная пачка денег и два листа бумаги с напечатанным текстом. Договор. Обычный шрифт, ровные поля.

– Я предлагаю вам стать не жертвами, – продолжил он, – а партнёрами.

Слово прозвучало почти издевательски.

– Ваша дочь – не сумасшедшая. Она – первый зафиксированный случай. Это важно. Это дорого.

Отец посмотрел на деньги. Он сразу понял, сколько их. Не пересчитывая. Это была сумма, которую он не держал в руках никогда.

– Подпишите, – сказал мужчина спокойно. – И вы получаете защиту. Машины уйдут. Пресса будет проходить через нас. Деньги на переезд – сегодня. Официальную версию, в которой ваша дочь – не проблема, а участник. И регулярные выплаты, пока интерес не спадёт.

– А если нет? – спросил отец хрипло.

Мужчина пожал плечами, почти с сожалением.

– Тогда через несколько часов здесь будет всё телевидение. Вашу дочь оформят как психически нестабильную. Вас – как неблагополучную семью. Органы опеки заинтересуются младшим ребёнком. А дальше вы останетесь одни. И когда с ней что-то случится, – он сделал короткую паузу, – вы будете виноваты.

Мать выключила воду. Это прозвучало оглушительно. Она обернулась. Лицо было мокрым, но выражение – собранным.

– Что мы должны делать? – спросила она.

– Жить, – ответил мужчина. – Говорить, когда мы скажем. Не спорить с версией. И позволить наблюдать.

– Наблюдать? – переспросил отец.

– Фиксировать, – уточнил мужчина. – Это выгодно всем.

Алина стояла в дверях своей комнаты. Она слышала каждое слово. Она видела деньги, бумаги, лица родителей. Видела, как в глазах отца что-то медленно гаснет, уступая место тяжёлому расчёту.

– Пап, – сказала она тихо. – Подписывай.

Отец вздрогнул и повернулся к ней. В её взгляде не было истерики. Только усталость и ясность.

Он взял ручку. Рука дрожала. Он подписал, не читая. Потом второй лист.

Мужчина аккуратно сложил один экземпляр, второй оставил на столе.

– Хорошо, – сказал он. – Через час за вами приедут. Вещи не нужны.

Он поднялся. Женщина у порога что-то быстро ввела в планшет.

– Материал пойдёт в работу, – сказала она, не поднимая глаз.

Дверь закрылась. В квартире снова стало тихо.

Отец сидел, уставившись на бумаги. Мать плакала беззвучно. Алина подошла к окну. Внизу машины с тонированными стёклами начали уезжать. На тротуаре остались люди с камерами, снимая дом издалека.

Алина прижалась лбом к холодному стеклу. В отражении её лицо было размытым. Она попыталась улыбнуться. Отражение ответило не сразу. Она заметила задержку и запомнила её.