Читать книгу Воспоминания. Путь и судьба - Г.Н. Потанин - Страница 15

Моей жизни в доме Эллизенов пришел конец. Соне вышел срок ехать в Смольный монастырь. Вся семья в полном составе отправилась в Петербург. Эллизены уехали еще по летнему пути, а вслед затем по санному отец повез меня в Омск, чтобы там отдать в кадетский корпус. Помню торжественное прощание с моими бабушками. Сначала меня подвели к бабушке Степаниде, она положила свою костлявую руку на мою голову и произнесла: «Да будет над тобой мое материнское благословение, от востока и до запада, от земли до неба, отныне и довеку. Аминь». Затем она меня перекрестила. Потом меня повели к бабушке Хлебниковой; она так же положила руку на мою голову, сказала те же слова и тоже перекрестила. Потом мы с отцом сели в кошевку и тронулись в путь. <…>

Омский кадетский корпус, официально известный под названием Сибирского кадетского корпуса, был преобразован из войскового казачьего училища в начале 40-х годов. Это училище было основано в 20-х годах при губернаторе Капцевиче20. По количеству преподаваемых предметов училище приближалось к средне-учебному заведению, по обстановке, в которой жили дети (заведение было закрытое), скорее походило на кантонистскую школу. Училище было открыто исключительно для казачьих детей и содержалось на средства казачьего войска. Комплект учеников полагался в 250 человек. Учителями были казаки, частью офицеры, частью урядники. Первые преподавали в старших классах, вторые – в младших.

Другого училища с равной программой в Омске не было, поэтому в то же казачье училище стали отдавать своих детей и офицеры сибирской линейной пехоты, а кроме того, и гражданские чиновники. Под конец случилось так, что казаки в казачьем училище оказались в меньшинстве. Дети пехотных офицеров и гражданских чиновников воспитывались на счет войсковых казачьих сумм; это был неуклюжий порядок, но такова была воля высшей власти края, и ни у кого не являлось охоты протестовать.

Меня отец привез в Омск в 1846 году. К этому времени ненормальное положение учебного заведения уже прекратилось: перед самым нашим приездом было объявлено о переименовании казачьего училища в кадетский корпус. Прием детей пехотных офицеров и гражданских чиновников был узаконен. Из них предполагалось образовать в составе кадетского корпуса роту, а казаки должны были составить эскадрон. Далее, предполагалось дать новую обмундировку, улучшить учебную часть, облагородить внутренний мир училища, прислать новых учителей и воспитателей из столицы и так далее. Но я застал заведение еще в дореформенном состоянии.

Переход от жизни в родной семье к жизни в закрытом заведении был для меня очень тяжел. День я провел без тоски, меня развлекали новые впечатления, сменявшие одно другое. Меня заставили немного посидеть в классе, потом сводили в цейхгауз, где, вероятно, меня переодели в форменное платье, но последнего я не помню. Помню только, что я потерялся в лабиринте между сошками деревянных ружей и не нашел бы сам выхода, если бы меня не принялись искать. Потом меня проводили в столовую вместе с компанией остальных воспитанников, а вечер я провел вместе с ними в дортуарах. Уже при свечах за мной пришел человек от инспектора классов полковника Шрамова – это был однокашник моего отца по войсковому училищу, потом кончил курс в горгорецком земледельческом училище, по возвращении в казачье войско получил место инспектора классов в войсковом училище и до последнего времени продолжал питать дружеские чувства к моему отцу. Я был несказанно обрадован, найдя в квартире у Шрамова своего отца. После чаю с печеньями, которым нас угостил Шрамов, меня отвели назад в училище. Здесь я еще застал своих товарищей не спящими, а играющими, и принял участие в их играх. Потом мне указали назначенную для меня кровать.

Когда воспитанники начали раздеваться и укладываться спать, я последовал их примеру. Пока я не лег, я чувствовал себя спокойным, но как только я очутился под одеялом, то почувствовал глубокое одиночество, юркнул под одеяло с головой, и слезы полились из моих глаз рекой. Мне показалось страшно остаться на ночь среди чужих мальчиков, с которыми я познакомился только в это утро. Меня окружили товарищи и стали допытываться, что со мной случилось. Никакая теплая нота не согрела моего сердца. В словах детей чувствовалось только любопытство, а также проскользнуло и несколько насмешливых и ядовитых фраз; «Бедный сирота», «Тятенька и мамонька оставили одного». Чтобы облегчить мне тяжесть перехода к новой жизни, Шрамов в течение 3 дней посылал за мной и в то же время приглашал моего отца. Тоска моя не сразу улеглась. Не раньше как дня через три или четыре я перестал плакать по ночам. После последнего свидания со мной в квартире Шрамова мой отец уехал в Пресновск, и для меня началась ритмическая жизнь в закрытом заведении.

В этом плебейском заведении порядок дня был такой. Утром, вставши с постели еще до рассвета и одевшись, мы строились во фронт, накинув на себя серые шинели. После молитвы нас вели через двор во флигель, где помещалась столовая; там мы усаживались вдоль столов; служители раздавали нам куски серой булки. Каждая круглая булка была разрезана на четыре части крест-накрест. Служитель, положив около десятка таких ковриг на левую руку, в виде колонны, поднимавшейся вдоль его груди до его лба, поддерживая вершину колонны правой рукой, бежал вдоль столов и разбрасывал ковриги по столам. Воспитанники ловили надрезанные ковриги, разрывали на разделенные части и ели. Четвертушка такой серой булки и составляла весь утренний завтрак воспитанника. Из столовой ученики шли в классы, где оставались в течение трех часов; в средине занятия прерывались для «перемены».

После классов обедали в той же столовой. Обед был простой. Состоял из двух блюд, одних и тех же каждый день; щи из кислой капусты и каша с маслом. Ели из оловянных тарелок оловянными ложками. Щи и каша подавались в оловянных мисках. Кому показалось мало хлеба или квасу, позволялось потребовать прибавки; недовольные подымали в этих случаях руку вверх; служители, стоявшие в дверях, следили за жестами обедающих и, увидев поднятые руки, подбегали узнать, что нужно. После обеда еще были занятия, также в течение трех часов. День кончался ужином, который состоял из одной каши с маслом. Преобразование войскового училища в кадетский корпус началось с разделения его на две части, на роту и эскадрон. В первую были включены дети пехотных офицеров и гражданских чиновников, во вторую дети казаков. В то время, когда я поступил в заведение, в роте насчитывалось 200 человек, а в эскадроне было только 50.

В то время в сибирском казачьем войске, из которого только и поступали дети в эскадрон, не было ни одного генерала; их не было и от самого основания войск. Высший чин, до которого дослуживались казаки, был только чин полковника. Но в то время, когда я учился в этом заведении, в эскадроне не было ни одного сына полковника. Учились дети есаулов, сотников и хорунжих, и всего-навсего только один попал в нашу компанию сын войскового старшины Иванова из Петропавловска. Только небольшое число казачьих офицеров, дети которых учились в омском кадетском корпусе, сами получили образование в том же учебном заведении; большею частью это были казаки, начавшие службу в нижних чинах. <…>.

Попав в эту среду, я сразу оценил разницу в условиях дошкольного периода, в которые был поставлен я и мои эскадронные товарищи. Этой разнице я приписал ту любознательность, которую я обнаружил на скамейке кадетского корпуса. Никто из моих товарищей до поступления в корпус не имел в руках «Звездочки» Ишимовой, не читал «Робинзона Крузо». Впоследствии, подросши, я еще более оценил дом Эллизена. Всю свою любовь к науке и литературе, которая во мне стала пробуждаться, я приписал благодетельному влиянию полковницы. Я начал считать ее своей духовной матерью и гореть желанием когда-нибудь с благодарностью обнять ее колени или, по крайней мере, написать письмо, полное сознания, насколько я ей обязан своей постановкой на жизненном пути.

Ротные и эскадронные кадеты были отделены друг от друга в классах и дортуарах; мы только обедали в общей столовой. У ротных были свои субалтерн-офицеры, у казаков – свои. Только преподаватели были общие. <…> Домашняя обстановка, обхождение офицеров с воспитанниками и стол резко изменились. С воспитанниками стали говорить на «вы», оловянные тарелки и миски были заменены фаянсовыми.

Изменилась и учебная часть. Для усовершенствования кадет во фронтовой службе были присланы офицеры из Петербурга. Особенное значение для корпуса в этом деле имел офицер Музеус. Это был образцовый фронтовик, высокий, вытянутый в струну, с громким голосом, гроза для неисправных и нерасторопных. Он задавал тон и остальному офицерскому персоналу.

Военный дух старались поднять у нас и внешней обстановкой дортуаров: стены их представляли галерею портретов героев Отечественной войны. В одной из камер эскадрона была повешена картина, изображавшая гибель Ермака в волнах Иртыша.

В дортуарах эскадронных кадет, как и у ротных, была библиотека для внеклассного чтения. Книги выдавались эскадронным и ротным командирами. Эти библиотеки тоже были составлены с тенденцией: тут была история Отечественной войны, соч. Данилевского21.

Впрочем, тут были и книги более общего интереса, исторические мемуары вроде «Записок Манштейна»22, «История государства Российского» Карамзина23.

Кроме того, путешествие Дюмон-Дюрвиля24, обработанное для юношества.

[И] записки моряка Броневского25, описывающие плавание в Ионийском архипелаге.

Последние две книги сделались моим любимым чтением. У Карамзина меня особенно интересовали примечания. Я их перечитывал по нескольку раз и делал из них длинные выписки. Во мне обнаружилась большая склонность к кропотливой работе, роющейся в мелочах.

Мои симпатии к Дюмон-Дюрвилю были подготовлены моим дошкольным чтением. Еще в доме Эллизена я прочитал «Робинзона Крузо» и с тех пор не пропускал ни одного описания из морской жизни. Я любил читать морские путешествия и романы из жизни моряков, знал корабельную терминологию: фок-мачта, брам-стеньга, бейдевинд, задраить, знал морские команды: право на борт, тали пошел, весла на воду! Впоследствии мне пришлось шесть месяцев плыть на военном корабле и на практике услышать эти команды и наглядеться на упражнения матросов и снова восстановить в своей памяти мою морскую культуру, но я и десятой доли не припомню того, что в детстве нахватал из морского словаря. Путешествие Дюмон-Дюрвиля послужило только канвой для компилятора. <…>