Читать книгу Софизмы плоти - - Страница 1

Квартира Павла Петровича на Патриарших прудах всегда казалась ему не просто жильем, а последним оплотом цивилизации в этом варварском мире. Здесь царил культ разума. Высокие потолки, заставленные шкафами с фолиантами на латыни и немецком, тяжелый дубовый стол, за которым он писал свои труды о кантовском категорическом императиве, и запах – особенный, запах старой бумаги, дорогого табака и времени. Это была крепость, где он чувствовал себя королем, хотя и немного одиноким.

В этот вторник вечер сгущался не по-весеннему, серый и липкий. В электрическом камине тлели «дрова», но Павлу Петровичу было не по себе. Сын звонил вчера, срываясь на какой-то истерической ноте, умоляя «прийти и поговорить». Словно речь шла не о визите, а о предстоящей казни.

Дверной звонок прозвенел вычурно, грубо, разорвав тишину размышлений. Павел Петрович отложил перьевую ручку, поправил очки на переносице и, тяжело вздохнув, поплелся в коридор. Он ждал скандала, ждал проблем, но того, что открылась дверь, его не подготовило даже опыт преподавателя, видевшего на своем веку тысячи студенческих глупостей.

В дверях стоял Сергей. Он был бледен, его глаза горели лихорадочным огнем, а под курткой угадывалась вечная суетливая тревога. Но рядом с ним стояло Оно.

– Пап… – начал Сергей, но Павел Петрович не слышал его. Он смотрел на девушку.

– Это Мария Ильина, – вымученно улыбнулся Сергей, отступая в сторону, пропуская ее в «святилище».

Мария вошла. Она не вошла, а влилась в квартиру, как солнечный луч в мрачную монастырскую келью. Девятнадцать лет. Двадцать – от силы. Она была одета в то, что явно считалось «богатым» в глубинке: короткая юбка из искусственной кожи, черные колготки с сетчатым узором, обтягивающие крепкие ноги, и кофточка с глубоким вырезом, из которого взирал на мир юный, пышный бюст, словно два созревших наливных яблока.

Лицо у нее было смуглое, с яркими, нарисованными губами и слишком расширенными от тщеславия глазами. В ней все кричало: «Смотрите! Я здесь! Я готова к употреблению!». Она пахла ванилью и чем-то еще, сладким и приторным, похожим на запах переспелых фруктов.

Павел Петрович почувствовал, как внутри него, где-то в районе солнечного сплетения, холодком подкатило отвращение. Варварство. Чистое, неприкрытое варварство.

– Очень приятно, – она сказала, и голос у нее был слишком громким, вызывающим. – Слышала о вас так много от Сережи. Он говорит, вы гений философии!

Сергей с гордостью взглянул на отца. Павел Петрович же почувствовал, как его лицо каменеет.

– Гений – это не предмет гордости, это наказание, мисс Ильина, – сухо бросил он, пропуская их в гостиную. – Проходите. Только не трогайте книги руками, вы не вымыли их.

Они прошли в кабинет. Мария шла семенящей походочкой, по-цыгански виляя бедрами, и Павел Петрович, следя за ней из-за спины, вдруг почувствовал странный, неприятный укол возбуждения. Он был стар, его тело давно ушло в спячку, подчиняясь только разуму. Но эта плоть. Юная, здоровая, глупая и яркая. Она была живой воплощенной похотью в отличие от его сухих, пыльных теорий.

Сергей сел на край стула, как на раскаленные угли. Мария же вальяжно опустилась в кресло, специально разведя колени, показывая край чулка с рисунком «клетка».

– Мы… мы пришли не просто так, – начал Сергей, дернувшись. – Пап, мы хотим расписаться.

Павел Петрович, стоя у камина, медленно повернул голову. Он смотрел на сына, но видел за его спиной Марию, которая поправляла прическу.

– Расписаться? – переспросил он тихо. – Вы знаете друг друга два месяца, Сережа.

– Мы любим друг друга! – выпалила Мария, прежде чем Сергей успел раскрыть рот. – Любовь не ждет!

Она так умело подхватила инициативу, так уверенно заявила о своей позиции, что Павел Петрович в первый раз по-настоящему вгляделся в ее лицо. В нем было что-то хищное. Лисья ухмылка в кажущемся невинным взгляде. Она не любила сына. Она искала пропуск в эту квартиру, в этот мир.

– Любовь, – усмехнулся Павел Петрович, подходя к столу. – Мисс Ильина, вы знаете, что такое любовь с точки зрения Шопенгауэра? Это ловушка биологии, заставляющая самца размножаться, а самку – искать защиты.

– Шопен… кто? – она нахмурилась, пухлая губка вылезла вперед. – Не слушай его, Сережа, он просто хочет нас напугать.

Павел Петрович вдруг вышел из себя. Дряхлая, интеллигентная злость кипела в нем.

– Я не хочу вас напугать, я хочу вас образумить! – он ударил ладонью по столу. Сергей вздрогнул. – Посмотрите на себя! Вы – из глубинки. Вы ничего не читали, кроме журнала «Космополитен». У вас нет общих тем с моим сыном! Вы – пазл, который не подходит к картине! Вы разрушите его жизнь!

– Пап, как ты можешь так говорить! – вскочил Сергей, его лицо залилось краской. – Она… она хорошая! Она добрая!

– Она – охотница! – рявкнул Павел Петрович, тыча пальцем в сторону Марии. – Я видел таких. Она хочет твою прописку, мое наследство, статус! Через месяц она приведет сюда кавказцев или своих родственников, и моя квартира превратится в ночлежку!

Мария перестала улыбаться. Её глаза сузились.

– Я не охотница, – сказала она тихо, но в голосе звенела сталь. – Я женщина. И я люблю твоего сына. Если ты нас выгонишь, Сережа уйдет со мной. Мы поженимся без тебя.

– Ну конечно! – фыркнул Павел Петрович. – Идеальный план. Жить в общежитии или снимать шалаш. Сережа, подумай головой, а не… тем местом, которым ты сейчас думаешь.

Сергей побелел. Он смотрел на отца с ненавистью и мольбой одновременно.

– Мы женимся, – твердо сказал он, сжимая кулаки. – Я сказал.

– Тогда извините, – Павел Петрович развернулся к ним спиной. – У меня нет детей, достойных моего имени. Уходите. И заберите с собой этот вонючий запах дешевизны.

Он стоял у окна, глядя на темный пруд, ожидая, что они начнут кричать, плакать, уговаривать. Но наступила тишина.

– Пойдем, Сережа, – спокойно сказала Мария. – Он не понял. Он слеп.

Шорох одежды. Звуки шагов. Дверь хлопнула. Павел Петрович остался один. Он выглянул в окно и увидел, как сын и эта… Мария, уходят под свет фонаря. Сергей что-то ей говорил, обнимая за плечи. Она слушала, глядя вниз, но профиль её лица был суровым и сосредоточенным.

Старый профессор усмехнулся.

– Ну что ж, – сказал он пустой комнате. – Пусть попробуют. Неделя – и он вернется с поджатым хвостом между ног. Я знаю эту породу.

Он повернулся к столу, чтобы налить себе коньяка, и вдруг почувствовал, как дрожат руки. И не от злости. Он вспомнил её ноги в сетчатых колготках. Вспомнил запах духов. Вспомнил, как она сидела в его кресле, на месте, где обычно сидел он. И почувствовал страшное, липкое желание, смешанное с отвращением. Он проклял себя и выпил коньяк залпом, стараясь сжечь этот образ изнутри огнем. Но огонь не помогал. Образ оставался.

Павел Петрович стоял у окна еще долго, пока фонари на Патриарших не залили улицу мертвенно-желтым светом. Дождь начинал моросить, размывая тени уходящих фигур. Он смотрел, как они сливаются с серой массой города, как два маленьких, незначительных насекомых, покидающих муравейник.

– Пусть топчутся, – выдохнул он, обращаясь к портрету Канта на стене. – Пашут в своей грязи, а потом прибегут, умоляя об истинной чистоте.

Он был уверен в этом. Абсолютно уверен. Павел Петрович знал механику человеческих страстей, описывал её в своих лекциях, разлагал на атомы. Эмоция – это вспышка. Это искра, которая гаснет без топлива. А топливом для их ссоры был сам Павел Петрович, его дом, его авторитет. Стоит сыну лишиться этого – и гора родительского давления прижмет его к земле, заставив смириться. Мария сбежит первой, как только поймет, что за «любовью» не стоят ни золотые горы, ни даже московская прописка.

Следующие три дня в квартире царил божественный покой. Павел Петрович работал над новой монографией, ни разу не включив телевизор. Тишина была плотной, уютной, словно вата. Он возвращался к мысли, что победил. Что варвары остались за стенами, что он отстоял свой Алтарь Разума.

Но в субботу утром тишину нарушил звонок. Короткий, отрывистый, без страха и трепета. Павел Петрович открыл дверь, ожидая курьера с книгами или, на худой конец, сантехника, которого он вызвал накануне.

На пороге стоял Сергей. Рядом с ним стояла Мария. И за их спинами, на мокром полу, возвышалась гора чемоданов. Кожаных, дешевых, облепленных скотчем.

– Доброе утро, – сказал Сергей. В его голосе не было и тени прошлого страха или упрямства. Была ледяная решимость.

Павел Петрович почувствовал, как пол уходит из-под ног. Он опешил.

– Что это значит? – спросил он, глядя на чемоданы. – Вы решили устроить пикник на лестничной клетке?

– Мы решили жить здесь, – спокойно ответила Мария. Она стояла, выпрямившись, и взгляд её был открытым, вызывающим. Она не была гостьей. Она заявляла о правах.

– В моем доме? – голос Павла Петровича сорвался на фальцет, он тут же закашлялся, восстанавливая бас. – Вы, очевидно, сошли с ума. Вон отсюда!

– Пап… – Сергей положил руку на ручку чемодана. – Мы не гости.

Он полез в карман куртки и достал смятый документ. Свидетельство о браке. Павел Петрович посмотрел на штамп. Синие чернила. Дата – позавчера.

– Мы расписались, – сказал Сергей. Глаза его потемнели.

Очки Павла Петровича, кажется, тоже запотели от шока.

– Ты сказал, что у меня нет семьи. Теперь она есть. И Мария – моя жена. Согласно закону, и согласно… – Сергей запнулся, – моральным нормам, я не могу выгнать жену на улицу.

Павел Петрович смотрел на сына, и видел в нем чужого человека. Не мальчика, которого учил умываться и завязывать шнурки. А мужчину, который только что поставил жизнь отца на кон.

– Ты понимаешь, что ты сделал? – прошептал Павел Петрович. – Ты связал себя с… с этой… он не мог подобрать слово. – С ней. На всю жизнь. С этим… мусором?

Сергей побледнел, но Мария перехватила его руку, сжав её. Она сделала шаг вперед, входя в дом, увлекая за собой чемодан.

– Мы будем жить здесь, пока не найдем свое жилье, – сказала она, проходя мимо тестя. Ударяя его плечом. – У нас нет денег. А Сережа – твой сын. Ты не заставишь нас ночевать в парке.

Она прошла в коридор, оставляя за собой шлейф духов, который так омерзительно кружил голову профессору. Сергей последовал за ней, волоча чемоданы по паркету. Павел Петрович остался стоять с открытой дверью. В дом входил холодный весенний воздух и вонь с улицы. Варвары не ждали у ворот. Они взяли город штурмом.

Он закрыл дверь. В квартире стало шумно. Скрип колес, звон металлических замков, громкие голоса. Мария тут же устроилась в гостиной, раскладывая свои безделушки на буфете, где раньше стояла ваза эпохи ампир.

– Куда я поставлю это? – она подержала перед собой пластиковую статуэтку девочки с ярким лицом.

– В мусорку, – процедил Павел Петрович, проходя мимо.

Они сели за стол. Обеденный перерыв был объявлен немедленно. Мария чувствовала себя хозяюшкой. Она требовала посуду, критиковала холодный чай, давала рекомендации, как варить суп. Павел Петрович сидел напротив, сжимая вилку так, что побелели костяшки. Он смотрел на неё. На её открытую шею, на которую падала густая копна волос. На то, как она жует хлеб – с жадностью, облизывая губы. Он ненавидел её. Он презирал её. Но вместе с тем он чувствовал, как в старом, дряхлом организме просыпается интерес.

Она была живой. Она была здесь. Она вонзилась в его стерильный мир, как шип в тело. И самое страшное было то, что он не мог её выгнать. Закон был на её стороне. Сын – на её стороне. Он был узником в своем же доме.

– Ты ставишь посуду слишком громко, – буркнул он, когда Мария опустила чашку.

– Извини, пап, – подхватил Сергей, испуганно глядя на жену, а потом на отца.

– Я уже не твой папа, – огрызнулся Павел Петрович, но Мария лишь хмыкнула, глядя на него поверх чашки. В этом хмыканье было столько презрения, столько снисходительности к его «причудам», что Павел Петрович почувствовал удар под дых.

Вечером первого дня совместного проживания Павел Петрович сидел в своем кабинете, дверь в который был закрыта на все замки. Он слышал, как в коридоре скрипит половица, как смеется Мария. Он подошел к зеркалу и посмотрел на себя. Старый, морщинистый мудак. Развалина.

– Ты же хотел познания, – сказал он своему отражению. – Вот тебе и познание. Познание того, как разрушается империя.

Он вынул из шкафа бутылку коньяка. Налил. Пил маленькими глотками, глядя на дверь. За стеной шумели варвары. Они обосновались. И это было только начало.