Читать книгу Софизмы плоти - - Страница 2

Прошла неделя, показавшаяся Павлу Петровичу вечностью, отмеренной не в часах, а в ударах пульса, которые, к его стыду, учащались все чаще и чаще. Квартира, некогда бывшая храмом тишины и разума, теперь напоминала базарную площадь, где племя дикарей разбило свой лагерь.

Вторжение произошло быстро и безжалостно. Сначала это были мелочи: зубная щетка в стакане, рядом с его. Потом – несколько пар туфель на полочке, на которой легко мог бы поместиться сам Павел Петрович, ярко-алых, с дурацкими блестками. Они лежали там, как задушенные птицы, крича о своем праве на жизнь.

Но самым страшным было пространство. Квартира, которая прежде казалась ему просторной, сжалась. Воздух стал плотным, наэлектризованным чужим дыханием, чужими запахами. Если раньше здесь пахло воском для паркета и старыми книгами, то теперь эти благородные ароматы безнадежно проиграли битву дешевому лаку для волос, жареной картошкой и тем самым ванильным духам, аромат которых преследовал Павла Петровича даже в его кабинете.

Утро понедельника началось с того, что Павел Петрович проснулся не от будильника, а от громкого, визгливого смеха, доносившегося из кухни. Он вышел в халате, чувствуя себя персонажем из антиутопии, где власть в стране захватили клоуны. На кухне царил хаос. На столе, где обычно лежала свежая газета и чашка черного кофе, теперь красовались пачки чипсов, открытая банка с майонезом и какая-то газировка в разноцветной кружке с сердечками. Мария стояла у плиты в короткой футболке. Не в пижаме, а именно в футболке, которая едва прикрывала её интимные места. Она танцевала под музыку, доносящуюся из ноутбука Сергея, подставляя под звуки басов свои бедра.

Сергей сидел на табурете, обнимая её за талию. Он смотрел на жену с обожанием пуделя, глядящего на хозяйку, и его рот был приоткрыт, ловя каждую мелкую глупость, которую она изрекала.

– О! Папа проснулся! – Мария резко развернулась, не прекращая танцевать. Движения были настолько резкими, что футболка задралась, открывая крепкие, белые бедра. – Мы завтракаем! Хочешь яичницы?

Павел Петрович почувствовал, как под халатом предательски шевельнулось то, что он считал давно умершим.

– Я пью кофе, – холодно отрезал он, проходя к кофеварке. – И у меня болит голова от этого шума.

– Да выключи, Сереж, – скомандовала Мария, и Сергей тут же послушно захлопнул крышку ноутбука. Музыка оборвалась, но в ушах Павла Петровича она продолжала гудеть.

Он стоял, спиной к ним, наливая кофе. Он чувствовал их взгляды на своей спине. Марии – плотоядный, изучающий. Сергея – заискивающий, спрашивающий: «Ну что? Мы молодцы? Мы семейная пара?». Они были ужасны в своей слепой юности. Но самое страшное было то, что Павел Петрович не мог отвести глаз, когда она проходила мимо него к столу.

Она шла тяжелой, мягкой походкой животного. Её ноги были соблазнительными и вульгарными. Павел Петрович поймал себя на мысли, что он рассматривает её не как отец мужа девушки, а как… как мужчина, который давно не видел живой женской плоти. Он стыдился этого взгляда, но не мог остановиться.

После завтрака началась «развеселая» стирка. Мария, видимо, решила продемонстрировать, какая она отличная хозяйка, развесила по всей квартире белье. Павел Петрович, проходя по коридору в свой кабинет, внезапно остановился как вкопанный.

На дверной ручке его кабинета, на спинках антикварных кресел в гостиной, на рамах картин висели её вещи. Грязь. Цветная, кричащая грязь. Там висели ярко-розовые стринги с бантиком, там – красный бюстгальтер с косточками, там – черные чулки, дырявые, со «стрелками». Они висели в пространстве, где еще вчера обсуждали проблемы экзистенциализма, как флаги разбитой армии.

Павел Петрович стоял и смотрел на розовые стринги, развешенные прямо у него над лицом. Лакрица и ваниль смешались с запахом стирального порошка. Это было осквернение храма. Внезапно из ванной вышла Мария с корзиной в руках.

– Ой, я не помешаю? – спросила она с той же фальшивой улыбкой.

Она остановилась прямо напротив него, прислонившись к дверному косяку. Она была босая. Её пальцы на ногах были короткими, с ярко-красным лаком. Она поднимала ногу, почесывая лодыжку, и ноготь скользил по коже, оставляя белую полосу. Павел Петрович смотрел на её ногу. На арку ступни, на пальчики. В голове всплыла картинка: как он взял бы эту ногу в свою руку. Почувствовал вес. Давил бы пальцами в мягкую подушечку стопы.

– Тебе не нравится? – она заметила его взгляд и не смутилась. Напротив, она подставила ногу так, чтобы он видел её лучше. – Старый лак уже выкинула. Это новый. Сереже нравится.

Она произнесла имя сына как вызов. Она знала. Она чувствовала этот электрический разряд, который проскакивал между свёкором и невесткой. Это была не любовь. Это был низменный, инстинктивный торг. Она предлагала товар. И Павел Петрович, к своему ужасу, оказался покупателем, который только что приценился.

– Уберите… это с моей двери, – процедил он, чувствуя, как пересыхает во рту. – Я здесь работаю.

– Конечно, папа, – она легко выпрямилась, подходя к нему. Она прошла так близко, что её плечо коснулось его груди. На миг запах духов стал невыносимым, ударил в ноздри, смешался с запахом её тела, теплого и цветочного.

– Я же не хочу мешать вашему интеллектуальному труду.

Она улыбнулась – тонкая, понимающая улыбка хищницы, которая видит, что добыча уже в ловушке. Она отошла, развешивая еще один лоскуток ткани. Павел Петрович схватился за косяк, чтобы не упасть. Сердце билось где-то в горле. Ему хотелось её. Ему хотелось схватить это яркое, вульгарное создание и бросить на пол, разорвать эти розовые трусы, вытереть её о ковер, как грязную тряпку, чтобы она не смела так дышать, так смотреть. Он был стар. Он был профессором. И он был голоден.

Вечера в доме Зинника изменились необратимо. Раньше Павел Петрович проводил их с томиком Платона или бокалом сухого вина, наслаждаясь безмолвием. Теперь же его гостиную превратили в развлекательную зону.

Сергей включил телевизор. Не «Культуру», не новости, а какой-то дешевый сериал, где орали проститутки и гангстеры. Мария развалилась на диване, закинув ноги на подлокотник там, где раньше возлежала лишь покойная кошка профессора. Она ела яблоки, громко чавкая, и комментировала сюжет так, будто писала сценарий.

– Смотри, Сереж, идиотка! Ну как можно так доверять? – хихикала она, тыча пальцем в экран.

Сергей слушал её с умилением, словно слушая лекцию в Сорбонне. Он сидел на полу, рядом с её ногами, и чесал её икры. Павел Петрович сидел в кресле, сжимая стакан с вином так, что пальцы побелели. Он чувствовал себя лишним в собственном доме. Призраком.

– Может, стоит выключить этот шум? – спросил он, стараясь сохранить достоинство. – Я хотел прочитать лекцию на завтра.

– Ой, пап, да ладно тебе, – махнула рукой Мария, не оборачиваясь. – Посмотри вместе с нами. Тут любовь начинается. Философы же тоже про любовь пишут?

Павел Петрович сжал зубы. «Любовь» на экране выглядела как плохо смонтированный порнографический низкобюджетный фильм.

– Любовь, Мария, – процедил он, – это страдание. И работа души. А то, что вы смотрите, – это физиологический процесс.

– Зато это веселый процесс, – огрызнулась она.

И тут наступил «момент истины». Сергей тяжело вздохнул, посмотрел на отца, потом на жену.

– Пап… – начал он, теребя край ковра. – Тут такое дело. Мы с Машей хотели сходить в центр… ей нужно пару вещей. На осень. Ты же обещал… помочь с деньгами на свадьбу. Мы пока не собрались отмечать, но… можно аванс?

Павел Петрович посмотрел на сына. Он видел в этом предложении не просьбу сына, а руку Марии, управляющую сыном как марионеткой. Она хочет денег. И она использует сына, чтобы взять их у того, кого презирает. Он хотел отказать. Хотел сказать: «Идите и работайте, паразиты». Но Мария развернулась. Она смотрела на него в упор. Её ноги были по-прежнему на подлокотнике, и одна из них, в чулке с просвечивающими красными ноготками, была развернута к нему ступней. Она шевелила пальцами, словно играла на невидимой педали.

– Павел Петрович, – сказала она, и голос стал вдруг ниже, бархатнее. Сиропным. – Не будь скупым. Мы же семья. Я буду красивой… для тебя. Для всех нас.

Последнюю фразу она добавила шепотом, но Павел Петрович услышал. Намёк был прозрачным, как её чулки. «Я буду красивой для тебя». Она продавала ему свой взгляд. Свои ноги. Свое присутствие в этом доме. И цена была смешной для профессора – всего-то несколько тысяч на тряпки.

Он почувствовал, как поднимается волна гнева, смешанная с темным сладострастием.

– Сколько? – хрипло спросил он.

– Пятьдесят тысяч, – радостно выложил Сергей. – Я потом возвращу, как стипендию получу.

Павел Петрович встал, пошел в кабинет, достал карту. Руки дрожали от возмущения, но не от жалости к деньгам. Жалко было самого себя. Он платил за то, чтобы она продолжала здесь жить. Чтобы продолжала ходить в этих чулках. Чтобы продолжала есть его еду. Он платил за аренду собственного влечения.

Он бросил карту на стол перед сыном.

– Всё. Уходите. И выключите этот идиотский ящик.

Они ушли к себе, в комнату Сергея. Сергей прихватил карту так, будто вынес из банка золото. Мария шла следом, и перед тем, как закрыть дверь, она обернулась. В дверном проеме она стояла, подсвеченная коридорным светом, и её улыбающееся лицо было победным.

– Спокойной ночи, отец, – сказала она.

Дверь закрылась с щелчком. Павел Петрович остался в тишине. Он выключил телевизор, который продолжал гудеть как назойливая муха. Дом затих. Но тишина была обманчивой. Она пульсировала. Стены казались тонкими, как бумага.

Он вернулся в свой кабинет, сел в кресло, взял томик Ницше. «Человек – это канат, натянутый между зверем и сверхчеловеком», – прочел он. Строки плыли перед глазами. Он знал, что происходит за стеной. Он слышал шорох. Смех Марии. Звуки поцелуев. Они были молоды. Они были влюблены (или так казалось Сергею). Они занимались этим. Павел Петрович закрыл книгу. Ему стало жарко. Он расстегнул воротник. Ему представлялось, как она лежит там. На кровати его сына. Как она раздевается. Снимает эту футболку. Как Сергей касается её кожи. Мысль о том, что неуклюжий, неумелый сын владеет этим шедевром плоти, вызывала у Павла Петровича ярость. И зависть. Тошнотворную, липкую зависть.

Он встал, подошел к стене, разделяющей их кабинеты. Приложил ухо. Сначала ничего. Только тиканье часов. Потом – вздох. Глубокий, женский. Павел Петрович закрыл глаза. Его рука сама собой опустилась вниз. Он чувствовал, как старое тело дрожит, реагируя на этот звук, как на самый сильный афродизиак. Он был старым мудаком, подглядывающим за молодыми. Но он не мог остановиться.