Читать книгу Шествие Пятого - - Страница 6

О ЯВЛЕНИИ ПЯТОГО ВСАДНИКА ВДОВЕ ЛИЛИИ В КВАРТАЛЕ ГОРШЕЧНИКОВ

1. И было, после встречи со слепцом Измаилом на мосту, что направил Тот, Кто Видит стопы Свои в низший квартал Урафаэля, где жили горшечники, прачки и прочий люд бедный.

2. Воздух там был густ от дыма печей гончарных и смрада сточных канав. Улицы же были узки и кривы, дома – словно придавлены к земле нищетою, сложены из глины и обломков камня.

3. И шел Всадник меж этих стен, и не поднимали на Него взора жители, ибо каждый был поглощен тяжким трудом своим, дабы добыть хлеб на день сей. Страх, что витал над городом, здесь, в квартале сем, смешался с привычным смрадом и стал неотличим.

4. И привела стезя Его к дому малому, стена которого была из необожженного кирпича, а дверь – из ветхого полотна, подоткнутого камнем. Перед домом сим, на низкой скамеечке, сидела жена.

5. Имя ей было Лилия. Одежды на ней были темны и просты, заплата на заплате, но чисты. Волосы ее, седые прежде времени, были убраны под плат, лицо же – бледно и неподвижно, как лицо изваяния, высеченного из соли скорби.

6. Руки ее лежали на коленях, и не двигались. Не гончарный круг она вертела, не белье полоскала. Сидела. И взор ее, устремленный в пыль улицы, был пуст и глубок, как колодезь, из коего вычерпали всю воду до дна.

7. И остановился пред нею Тот, Кто Видит. И стоял молча. Не звука не издавали стопы Его босые, не шелестели ветхие одежды. Но тишина вокруг сгустилась, и шум квартала отступил, как волна.

8. И медленно, будто через великое сопротивление, подняла Лилия очи свои. Узрела Она странника. Но не вздрогнула, не вскрикнула, не отвела взора. Смотрела в лик Его, в те зеленые и пустые очи, что видели все.

9. И был глас ее тих, ровен и безжизнен, как вода в стоячем пруду. Сказала она:

10. «Ты пришел. Я знала, что кто-то придет. Сперва пришли люди кесаря и сказали: «Муж твой пал на поле брани, сражаясь за славу Урафаэля». И взяли они медяки мои на погребальный обряд, и ушли. Потом пришел голод и сказал: «Дай есть». И отдала я последнюю муку. Потом пришла нужда и сказала: «Умри или укради». И пошел сын мой, отрок единственный, свет очей моих…»

11. Она замолчала. В горле ее не дрогнул ком. Глаза оставались сухи.

12. «Стража поймала его у лавки хлебной. Был суд быстрый, как удар ножа. Закон на камне гласит: «Вор да будет наказан». Не было там слов о голоде, о матери. Бросили его в темницу каменную. А после… сказали, задохнулся от смрада. И тело его отдали на сожжение со всеми прочими отверженными. Не осталось даже праха, чтобы оплакать».

13. Снова тишина. Казалось, жена и говорит-то не с Ним, а с самой пустотой, что въелась в стены дома ее.

14. «Так что же ты принес мне, новый гость? Еще одну весть? Еще одну потерю? Взгляни. Во мне уже ничего нет. Муж отдан войне. Сын – закону. Вера… вера отдана тому молчанию, что стоит на месте Бога. Ты видишь? Видишь эту пустоту? Она – мой единственный удел. Так говори же свое слово, Призрак, и иди. Мне нечего тебе дать. И бояться мне уже нечего».

15. И подошел Пятый к Лилии. Взял Он руку ее и положил на щеку Свою, что была тверда, как камень, и холодна, как лед. Лилия отдернула руку и посмотрела на ладонь свою. В ладони было семя, что начало прорастать.

16. И был глас Его: «Я не забираю, Лилия. Я показываю, ибо суть моя – быть свидетелем, зеркалом. Ты говоришь о пустоте, что стала твоей стезей, но пустота не может позволить прорасти семени».

17. И посмотрела Лилия на ладонь свою. Семя лежало в зенице ее, маленькое, темное, неприметное. И вот, из него проклюнулся белый, хрупкий росток, нежный, как первый луч после долгой ночи.

18. И дрогнули веки ее, и в мертвой глади очей ее пробежала трещина, как по льду вешнему. Сжала она ладонь, ощутив холодок ростка, его хрупкую жизнь. Потом разжала – и он все рос, пуская в воздух два тонких листочка.

19. «Что… что это? – прошептала она, и голос ее впервые обрел отзвук, слабый, как эхо из глубокого колодца. – В моей руке… живое? Но как? Я мертва. Земля моя… она выжжена. Внутри – пепел и соль. Ничто не растет на соли».

20. Подняла она взор с ростка на лик Всадника. В зеленых, пустых очах Его не было ни утешения, ни жалости. Лишь безжалостная, ясная глубина, в которой отражалась она сама – с замершим в руке чудом.

21. «Ты говоришь, не забираешь… Ты показываешь. – Она говорила медленно, словно разгадывала древнюю загадку. – Значит… семя это… было? Оно было во мне? Все это время? Под пеплом? Под солью?»

22. Она застыла, глядя на росток. Он будто пил свет из самого воздуха, и казалось, в темном квартале стало чуть светлее.

23. «Я думала, пустота… – продолжила она, и слова ее были теперь полны немого изумления. – Я думала, я все отдала: любовь – мужу, надежду – сыну, веру – молчанию. Я думала, осталась одна выжженная пустыня, где даже слезам не из чего родиться. А ты… ты приходишь и кладешь мне в руку доказательство. Доказательство, что я… не пуста».

24. И тогда по щеке ее, бледной и неподвижной, скатилась слеза. Одна. Потом другая. Не рыданий, не воплей – тихого, непрерывного потока, омывающего пыль скорби.

25. «Это семя… – сказала она, и голос ее дрогнул. – Оно что… прорастает от моих слез? От того, что я увидела его? От того… что кто-то увидел его во мне?»

26. И ответил Всадник: «Небо не всегда безмолвно, а земля не везде бесплодна, и ты тому доказательство. Твой крест – твое знание сего дара».

27. И слова Его, тихие и ясные, пали в тишину, как те самые семена в давно забытую почву. Лилия слушала, и каждая фраза будто выжигала в душе ее новую строку.

28. «Не всегда… безмолвно? – повторила она, и взгляд ее устремился сквозь дымную пелену квартала к узкой полоске неба меж крыш. – Я так давно не слышала его голоса… Только звон мечей, да стон земли под копытами коней, да шепот собственного отчаяния».

29. Она перевела взгляд на свою ладонь. Росток слегка покачивался, будто от незримого ветерка.

30. «А земля… – прошептала она. – Я видела лишь ту, что впитала кровь мужа моего. И ту, что поглотила прах сына без погребального плача. И эту, пыльную и каменную, на которой сижу».

31. И снова взглянула на Всадника, и в глазах ее, еще полных слез, вспыхнула искра не изумления уже, а иного, давно забытого чувства – вопроса, рожденного не отчаянием, а шевельнувшейся мыслью.

32. «Ты говоришь, я – доказательство. Эта малость жизни в моей руке… она доказывает, что твои слова – не пустой звук? Что где-то есть иная земля, иное небо?»

33. Она медленно поднялась с скамьи, будто тело ее, застывшее в скорби, вспомнило наконец, как это – двигаться, держа в руках что-то хрупкое и драгоценное. Подошла к краю высохшего глиняного корыта у стены дома.

34. «Здесь… – сказала она, указывая на потрескавшуюся грязь, – я пыталась когда-то выращивать зелень. Для стола. Для радости. Ничто не взошло. Я решила – земля здесь мертва. А может…»

35. Она опустилась на колени, не выпуская из руки ростка. Пальцем другой, дрожащей, тронула твердую, растрескавшуюся поверхность. «А может, семя упало не туда? Или… поливала я его не водой, а слезами отчаяния?»

36. И тогда, глядя на Всадника, она произнесла медленно, обдумывая каждое слово, как закон, открывающийся в сердце: «Крест мой… знание дара. Значит… этот дар – не просто росток. Это знание того, что жизнь – может быть. Даже здесь. Даже во мне. И знание это… оно тяжелее любого горя. Ибо горе убивает и заканчивается. А знание… оно обязывает».

37. Она закрыла глаза, прижав руку с семенем ко лбу. «Оно обязывает видеть . Не только смерть мужа, но и ту любовь, что была до нее. Не только гибель сына, но и его улыбку, когда он был мал. Не только молчание неба, но и тот единый крик души, на который… на который, быть может, и был этот тихий ответ – семя в моей руке».

38. Открыв глаза, она выглядела иной. Печаль не покинула ее лица, но к ней прибавилась странная, тихая твердость. «Ты пришел не для того, чтобы забрать мою пустоту, – сказала она. – Ты пришел, чтобы я увидела, что ее нет. Что я – не гробница. Я – почва. Пусть и соленая, пусть и сухая. Но в этой почве… Ты показал мне… что может прорасти жизнь».

39. Она осторожно, с благоговением, опустила руку с проросшим семенем в трещину корыта, присыпала его той самой сухой, пыльной землей, что считала мертвой.

40. «Что же мне делать с этим знанием, о Тот, Кто Видит? – спросила она, поднимая на Него взор. – Я – вдова в квартале горшечников. У меня нет злата, как у Фариона. Нет власти над словами, как у Араила. Нет даже зрения, как у Измаила, чтобы видеть внутренний свет. У меня только… это знание. И эта горсть земли».

41. И был ответ Его: «Не ведись на злато и на власть. За ними лишь гниль и лед. Неси знание сие тихо, но верно. Те, кто заблудился в мире этом, сами тебя найдут и сами спросят, а ты ответишь».

42. И пали слова Его на нее, как капли дождя на иссохшую глину – проникновенно и преображающе. Лилия слушала, и в глазах ее, еще недавно потухших, зажегся ровный, спокойный свет понимания.

43. «Не вестись на злато и власть… – повторила она тихо, как будто вспоминая древнюю, почти забытую мудрость. – Я и не велась. Я видела, как они шли к Фариону в его дворец, и как выходили оттуда с пустыми глазами и полными кошелями. Видела, как народ тянулся к храму Араила, ища благословения, а уносил лишь тяжесть новых правил. За ними… гниль и лед. Да. Я чувствовала этот холод, исходящий от их мрамора. Чувствовала этот смрад тления, прикрытый благовониями».

44. Она посмотрела на свою простую, темную одежду, на глиняное корыто, на низкую дверь своего дома. И впервые за долгое время в уголках ее губ дрогнуло подобие улыбки – не радостной, но примиренной. «У меня нет ничего из этого. И теперь я знаю – это не лишение. Это… чистота».

45. Она встала, отряхнула колени от пыли. Движения ее были медленными, но обретали былую, женственную плавность. «Нести знание сие тихо, но верно… – сказала она, и голос ее окреп. – Как ношу я воду из колодца. Не крича, не споря. Просто несу. Чтобы было чем омыть рану, напоить жаждущего».

46. Она подошла к порогу своего жилища, положила руку на ветхую ткань двери. «Они сами найдут… и спросят. Значит, мне не нужно выходить на площади, не нужно говорить с высоты. Мне нужно… просто быть здесь. Быть той, у кого в доме, посреди пепла, проросло зеленое. Быть той, кто знает, что соль – не конец света. Что под ней – все та же земля, ждущая семени».

47. Повернувшись к Всаднику, она склонила голову в глубоком, не рабском, а благодарном поклоне. «Спасибо тебе, Свидетель. Ты не дал мне утешения. Ты не вернул мне ни мужа, ни сына. Ты дал мне нечто большее. Ты вернул мне… смысл моей чаши. Она была не просто пуста. Она была приготовлена. Для какого-то иного вина. Для какой-то иной влаги».

48. Она выпрямилась. Во всей ее фигуре, еще недавно согбенной, появилась неприметная, но несгибаемая стойкость. «Я буду здесь. Я буду поливать этот росток не слезами отчаяния, а тихой водой повседневности. Буду смотреть на это небо и помнить, что оно не всегда безмолвно. Буду касаться этой земли и знать, что она не везде бесплодна. И когда придет тот, чья душа станет как потрескавшаяся глина…»

49. Она умолкла, и закончила мысль уже не глядя на Него, а глядя куда-то внутрь себя, в то новое пространство, что открылось в ее душе: «…он увидит зелень у моего порога. И сам спросит: "Как?" И я отвечу не словами Араила, не обещаниями Фариона. Я просто покажу ему свою ладонь. И землю в корыте. И, быть может, этого будет достаточно».

50. И, сказав это, Лилия обернулась и вошла в свой дом, откинув полог. Не для того чтобы спрятаться. А для того чтобы начать. Начать жить с этим новым, тихим, страшным и прекрасным знанием.

51. Тот, Кто Видит, постоял еще мгновение перед ее жилиством. В зеленых, пустых очах Его, казалось, мелькнуло нечто – не умиление, но холодное, далекое признание. Признание того, что в самой малой и отверженной из чаш может оказаться неожиданно глубокое дно.

52. Затем Он развернулся и пошел дальше, в глубь квартала, оставляя за собой не страх теперь, а странную, щемящую надежду, что витала в воздухе, как запах влажной земли после долгой засухи.

53. А из-под ветхого полога, в узкую щель между кирпичами, уже пробивался на свет бледный, упрямый луч – отблеск того самого ростка, что теперь жил не в ладони, а в земле. И в сердце.

54. Так завершилась встреча Пятого Всадника с вдовой, что потеряла все, кроме самой возможности быть почвой. И в этой встрече Он нашел не осуждение, не поклонение, а тихое, твердое принятие Истины – принятие, которое, быть может, и есть самая прочная основа для чего-то нового в этом старом, обреченном городе.