Читать книгу Шествие Пятого - - Страница 7

О ВСТРЕЧЕ ТОГО, КТО ВИДИТ, С ПОДМАСТЕРЬЕМ АХИЛОМ НА БЕРЕГУ РЕКИ СИКАРЫ

1. И покинул Тот, Кто Видит квартал горшечников, где вдове Лилии было явлено семя в соленой земле души её. И направил Он стопы Свои в сторону реки Сикары, туда, где берег её был крут и обрывист, а вода текла тихо и черно, как забытая совесть.

2. Путь Его лежал меж лачуг убогих и зарослей терновника. Воздух здесь был влажен от речного тумана и горьк от дыма кузниц, что работали день и ночь, ковая орудия для войн и оковы для рабов.

3. И видел Он, как люди, согбенные под ношей нужды, спешили по своим делам, не поднимая глаз. Никто не смел взглянуть в лицо Прохожему, ибо весть о Нём уже облетела весь город, и даже в самых бедных кварталах знали: идёт Тот, Чей взгляд обнажает душу.

4. И дошел Он до того места, где река делала поворот, а берег поднимался утёсом. Там не было ни домов, ни дорог, только дикий камыш да камни, обточенные водой. И стоял на самом краю утёса отрок.

5. Имя ему было Ахил. Лет ему было шестнадцать, и сложен он был крепко, ибо труд кузнечный уже положил начало мужеству на плечах его. Но плечи те теперь были согбены не под тяжестью молота, а под ношей неподъятного горя. Одежда на нем была проста и запачкана сажей, волосы темные спутаны, а в руке он сжимал кузнечный молоток, словно ища в нем последнюю опору.

6. И стоял он, глядя в темные воды, и взор его был пуст и решителен. И не видел он ничего вокруг, ибо мир для него померк в один день, когда мор прошел по дому его и забрал отца-кузнеца, и мать, и сестренку малую. И остался он один в городе, где честь его была попрана, ибо хозяин-кузнец, забрав себе имущество семьи, выгнал его как пса.

7. И был в сердце Ахила не только скорбь, но и гордыня юная, не сломленная, но израненная. И решил он, что лучше уйти самому, чем жить в мире, где сила попирает право, а честь слабого – ничто.

8. И вот, когда уже готов был он сделать шаг в бездну, почувствовал он за спиной присутствие. Не звука, не шагов – лишь тишину, вдруг ставшую тяжелой, как свинец. И холод прошел по спине его, холод не от речного ветра, а из самых глубин бытия.

9. И обернулся Ахил. И увидел он Мужá, стоящего в десяти шагах от него. Одежды на Нем были разодраны и в пыли, тело худое, словно кожа, натянутая на кости, а борода седая от пепла многих дорог. Но больше всего поразили отрока глаза – зеленые, пустые и всевидящие. Они смотрели на него не с жалостью, не с укором, а так, словно видели насквозь – и ту боль, что грызла его изнутри, и ту гордыню, что не давала заплакать, и тот темный решимость, что сжимала сердце. И объял Ахила страх, но не страх смерти, а страх быть увиденным до самого дна. И голос его, когда он заговорил, прозвучал хрипло и вызовно, ибо юная гордыня его восстала щитом против этого безмолвного прозрения:

10. «Кто ты? Призрак? Уходи! Ты пришел поглядеть, как сын кузнеца кончает с собой? Чтобы потом рассказать в городе? Чтобы над моей памятью смеялись? Убирайся! Я не боюсь тебя! Я ничего не боюсь!»

11. И был глас Всадника тих, но отсекал суету, как холодное лезвие: «Не боишься, хотя дрогнул, когда Я пришел. Ахил, скажи Мне, что ты получишь, шагнув в пучину реки сей?»

12. И дрогнул Ахил от гласа сего, ибо звучал он не снаружи, а внутри самой души его, тихо и ясно, как удар молота о наковальню в безмолвной кузнице.

13. И сжал он молоток так, что побелели костяшки пальцев. Воззрился он на Пришельца, и гордыня его, смешавшись с отчаянием, заговорила устами его:

14. «Что получу? Покой! Избавление от этой грязи, что зовется жизнью! От того, что сильный всегда прав, а слабого всегда бьют! От того, что честь – пустой звук, а клятвы – прах на ветру! Я получу конец боли, которой нет имени!»

15. Он сделал шаг назад, к самому краю, и камень под ногой его зашелестился, скатившись в темную воду без всплеска. Глаза его горели мрачным огнем.

16. «Отец мой был честным кузнецом! Ковал не только подковы, но и крепкие замки для домов, чтобы воры не лезли! Он говорил: «Ахил, главное – держать слово и защищать того, кто слабее». И что? Его слово умерло вместе с ним! Его дом разграбили! А я… я не смог защитить даже память о нем!»

17. Он выкрикнул последние слова, и голос его сорвался, выдав юную, не смиренную, а яростную боль. «Так что я получу? Перестану чувствовать эту немощь! Перестану видеть, как над моей семьей смеются! Перестану быть обузой для самого себя!»