Читать книгу Останься после.. 2 - - Страница 3

АННА

Дверь её квартиры закрылась с тихим щелчком, заглушив последние звуки подъезда. Анна прислонилась спиной к дереву, задвинула все три засова. Механизмы щёлкнули с мягкой, безжалостной точностью. Безопасность. Клетка.

Она прошла в ванную, не включая свет в прихожей. Отражение в зеркале было размытым в полумраке – бледное пятно лица, тёмные провалы глаз. Она повернула кран, дождалась, пока вода станет ледяной, и сунула руки под поток. Руки, которые всё ещё сжимали воображаемый блокнот. Руки, которые чувствовали на себе его взгляд – тяжёлый, влажный, как прикосновение голой плоти.

Она терла кожу мылом без запаха, снова и снова, пока пальцы не задеревенели от холода и не проступила краснота. Не смывалось. Ощущение сегодняшнего дня въелось глубже грязи. Он здесь. Стоял на сцене в костюме, который сидел на нём, как чужая шкура. Говорил низким, чужим голосом. А её тело, её предательское тело, отозвалось на этот голос глухой, подспудной дрожью. Не страхом. Чем-то более древним. Инстинктом распознавания. Этот зверь – мой.

Она резко выключила воду. От тишины зазвенело в ушах. Она вышла в гостиную, опустилась на диван, не включая свет. Сигарета сама оказалась между пальцев, зажигалка чиркнула с сухим треском. Дым, едкий и резкий, заполнил лёгкие. Она затянулась так глубоко, что закружилась голова.

Директор. Это слово отскакивало от стен её сознания, как сумасшедший мячик. Он будет приходить в её кабинет. Подписывать её отчёты. Его запах – что-то новое, дорогое, мужское – будет витать в коридорах. Его взгляд будет находить её на каждом собрании. Он уже нашёл. И использовал. Бросил её имя, её историю, как кость для травли Игорю Викторовичу.

Она сглотнула ком в горле. Не плакать. Она отучила себя плакать годы назад. Вместо этого внутри поднималась ярость. Глубокая, тихая, разрушительная. На него. На себя. На ту часть себя, которая, услышав его голос, рванулась навстречу, как пёс на зов хозяина.

В полумраке её рука потянулась к телефону. Прокрутила контакты. Один номер, который не значился нигде, кроме её памяти. Она замерла, палец над экраном. Позвонить? Сказать что? «Ты сошёл с ума? Убирайся из моей жизни навсегда»?

Она выдохнула дым, отбросила телефон. Он глухо стукнулся о мягкую обивку дивана. Бесполезно. Слова ничего не значили между ними. Никогда не значили. Только взгляды. Только прикосновения. Только молчаливое признание того, что они – одна и та же рана на двух разных телах.

Она потушила сигарету, встала, подошла к окну. Внизу текли огни машин, там жила чужая жизнь. Её мир сузился до четырёх стен и одного здания из жёлтого кирпича, где теперь хозяйничал её личный демон. И другой демон, который смотрел на неё сегодня с таким голодом, что у неё похолодела спина.

Что делать? Бежать? У неё был шанс пять лет назад. Она его не использовала. Остаться? Стать мишенью в их новой, тихой войне?

Она прикусила нижнюю губу, пока не почувствовала привкус крови. Боль была острой, чистой, своей.Это вернуло её в тело. В реальность холодного пола под босыми ногами. В запах дыма и одиночества.

Решение пришло не как мысль. Как осадок на дне. Она не убежит. Она уже слишком устала бегать. От себя. От него. От воспоминаний. Если это война – пусть будет война. Если он пришёл, чтобы снова сломать её – пусть попробует. На этот раз она не будет беззащитной. На этот раз у неё внутри выросла своя тихая, ледяная крепость. И она будет драться из неё. Молча. Холодно. До конца.

Она повернулась от окна, пошла на кухню делать чай. Руки больше не дрожали.

ВИТЯ

Лимузин подъехал к особняку жены – огромному, холодному, стилизованному под классицизм в закрытом посёлке. Огни горницы горели. Ксюша не любила темноту.

Я вышел из машины, не дожидаясь шофёра. В воздухе пахло подстриженной газонной травой и деньгами. Деньги имели запах – чистый, безжизненный, как воздух в музее.

Внутри исходил аромат её духов – сложный, дорогой букет с нотками льда и металла. Она сидела в белой гостиной на диване, в шелковом халате цвета шампанского. В руках – планшет. Она не подняла глаз.

– Как прошло? – спросила она, проводя пальцем по экрану.

– Предсказуемо, – ответил я, снимая пиджак. Шёлк подкладки скользнул по рукам. – Игорь Викторович попытался наезжать. Я его осадил.

– Хорошо, – сказала она, наконец глядя на меня. Её голубые глаза были пустыми, как стекло. – Ты должен держать его на коротком поводке. Но не рвать его сразу. Он ещё полезен.

Я не ответил. Подошёл к бару, налил виски. Выпил залпом. Огонь разлился по желудку, но не согрел.

– И она? – спросила Ксюша, и в её голосе появился лёгкий, заинтересованный оттенок. – Та… бледная мышь. Преподаватель искусств.

Всё во мне напряглось. Я поставил бокал.

– Что «она»?

– Она смотрела на тебя сегодня. Не так, как все. – Ксюша отложила планшет, встала. Она подошла ко мне, остановилась очень близко, что я почувствовал холод, исходящий от её кожи. – Как будто видела призрак. Или любовника.

Её рука поднялась, кончики холодных пальцев коснулись моего горла, провели по линии челюсти.

– Есть история? – спросила она тихо, но в тишине белой комнаты её голос прозвучал громко.

– Нет, – соврал я, глядя прямо перед собой, в огромное окно, за которым темнел сад.

– Врёшь, – она улыбнулась. Её губы были бескровными. – Неважно. Просто помни – сейчас ты мой. И играешь по моим правилам. Если эта мышь станет проблемой… я её уберу. Без разговоров.

Её пальцы соскользнули с моей челюсти, потянули за галстук. Она развязала его одним ловким движением.

– Сейчас ты будешь меня трахать, – сказала она, и это не было предложением. Это был приказ.

Она развернулась и пошла к лестнице, не оглядываясь. Я последовал. Мои шаги глухо отдавались в пустом пространстве холла.

В спальне она скинула халат. Под ним ничего не было. Её тело было идеальным, как у мраморной статуи – холодным, белым, бесстрастным. Она легла на кровать, разметав белые волосы по подушкам.

– Не трать время, – сказала она, глядя в потолок.

Я разделся. Подошёл к кровати. Она не моргнула.

Близость была как битва, в которой только один из нас был задействован. Я входил в неё с силой, пытаясь через это движение выплеснуть всё – ярость на Игоря Викторовича, шок от встречи с Анной, своё собственное омерзение от этой роли, которую я играл. Я впивался пальцами в её бёдра, оставляя красные следы на белой коже. Дышал в её шею, чувствуя под губами холод.

Она лежала неподвижно. Только её грудь ритмично поднималась и опускалась. Она не стонала. Не шептала. Смотрела поверх моего плеча в зеркало на потолке, наблюдая за процессом, как за интересным химическим опытом.

Когда всё кончилось, я откатился на спину, глядя в тот же потолок. Сердце колотилось в груди. Внутри была пустота, больше, чем до этого. Ярость не ушла. Она осела тяжёлым, тёмным осадком на дне.

Ксюша встала, не сказав ни слова, прошла в ванную. Я услышал звук воды. Она смывала с себя меня. Как грязь.

Я остался лежать. Запах её духов смешался с запахом пота и секса, создавая тошнотворную, дорогую смесь. Я закрыл глаза. И передо мной возникло другое лицо. Бледное. С серыми глазами, полными не страха, а той самой, тихой, смертельной ярости. Ярости загнанного зверя, который решил больше не бежать.

Вода в ванной выключилась. Ксюша вышла, завернувшись в новый халат.

– Завтра в восемь у тебя встреча с попечительским советом, – сказала она ровным голосом, садясь за туалетный столик. – Не опаздывай.

Она начала наносить крем на лицо, глядя в зеркало. Я был для неё уже невидимкой. Частью интерьера. Инструментом, который выполнил свою функцию.

Я встал, пошёл в гостевой душ. Под ледяными струями я пытался смыть с себя не только её, но и всё сегодняшнее. Но запах колледжа, запах страха, запах её – въелся глубже, чем любой парфюм. Он был под кожей. В крови. В том самом месте, куда не доставали ни вода, ни власть, ни это белое, бездушное проклятие, в котором я теперь жил.

Я выключил воду. В зеркале на меня смотрел директор. Гладкое, холодное лицо. И только в глубине глаз тлел тот самый, неугасимый огонь. Огонь зверя, который знал, что его настоящая битва ждёт не здесь, в этом мраморном склепе. А там, в старом здании из жёлтого кирпича, где его ждали двое. Один – чтобы убить. Другая – чтобы либо умереть вместе с ним, либо окончательно ожить. Только разница между этими двумя концами была тоньше лезвия.