Читать книгу Последний сеанс - - Страница 2

Комната для допросов в изоляторе временного содержания была лишена личности. Серые стены, серый стол, привинченный к полу, два стула – один для следователя, другой, потяжелее, с креплениями для наручников, для допрашиваемого. Воздух пах старым страхом, хлоркой и пылью, вперемешку с запахом дешевого кофе из пластикового стаканчика, который инспектор Ларин поставил перед собой. Освещение – резкое, безжалостное, от люминесцентных ламп под потолком. Оно выжигало тени, делало лица плоскими, масками. Каждая морщина, каждая кровинка в глазах была как на ладони.

Павел Коваль сидел на своем стуле, руки лежали на столе ладонями вниз. Поза была неестественно прямой, выученной, будто его все еще держал невидимый каркас. Его привезли из стационара всего пару часов назад. Врачи развели руками: физически здоров, кататоническая симптоматика ослабла, речь вернулась, ориентируется в месте и времени. Готов отвечать на вопросы. Готов ли он – это был другой вопрос.

Ларин откинулся на спинке стула, создавая видимость расслабленности, но его глаза, маленькие, острые, как буравчики, не отрывались от Коваля.

– Ну что, Павел Игоревич, – начал он, голос нарочито будничный. – Очухались, значит. Давайте по порядку. Вы помните, зачем пришли к доктору Вольскому вчера?

Коваль медленно перевел взгляд с бесконечной точки на стене на лицо Ларина. Движение было плавным, почти механическим.

– Сеанс, – сказал он. Голос у него был тихий, ровный, без колебаний. – У меня… были проблемы. После смерти жены. Бессонница. Панические атаки. Доктор Вольский помогал.

– Помогал. И вчера должен был помочь?

– Да. Очередной сеанс. В шесть вечера.

Маркова стояла у стены, в тени, за спиной у Ларина. Она не садилась, предпочитая наблюдать со стороны. Ее блокнот был закрыт. Она смотрела не на губы Коваля, а на его глаза. В них не было ни страха, ни злобы, ни даже привычной для таких ситуаций растерянности. Была пустота. Стеклянная, отполированная пустота.

– Расскажите, как все было. С самого начала. Вошли в кабинет.

Коваль сделал паузу. Его взгляд снова уплыл куда-то за пределы комнаты, в серую мглу воспоминаний.

– Я вошел. Доктор попросил пройти, занять кресло. Его кресло. Он… сел напротив. Спросил о самочувствии. Говорил тихо. Все как всегда. Потом… потом он начал сеанс.

– Что значит «начал сеанс»? Конкретнее.

– Он попросил расслабиться. Сосредоточиться на дыхании. На его голосе. Слушать только его голос. В кабинете было тихо. Только его голос и тиканье часов. На камине. Большие старые часы.

Ларин кивнул, подгоняя.

– И? Вы расслабились?

– Да. Я чувствовал… тяжесть. В руках, в ногах. Тепло. Он говорил, что я погружаюсь. Что это безопасно. Что я могу отпустить контроль. И я… отпустил.

Его собственные слова, казалось, удивляли его самого. Он произносил их как заученный текст, без эмоциональной привязки.

– И что потом? Что вы видели, слышали?

Коваль помолчал дольше. Веки его дрогнули.

– Потом… ничего.

– Как это ничего? – Ларин наклонился вперед, положил локти на стол. – Вы же не уснули.

– Нет. Не уснул. Это не сон. Это… провал. Как будто пленку вырезали. Один момент – я слышу его голос, чувствую кожу кресла под пальцами, запах… запах воска и лаванды. А следующий момент… крик. Женский крик. И я уже стою в той комнате, маленькой. И смотрю на дверь. А из-за нее кричат.

Его голос оставался ровным, но в нем появилась тонкая, едва уловимая трещина – недоумение. Не ужас, не отчаяние. Именно недоумение, как у ребенка, который не может собрать простейший пазл.

– Вы ничего не делали в этом «провале»? Не вставали? Не брали в руки что-то тяжелое, холодное?

– Нет.

– А кровь на вашем рукаве откуда?

Коваль посмотрел на свой пиджак, на тот самый рукав. Он сделал это так, словно впервые замечал пятно.

– Я не знаю.

– Вы не чувствовали, как бьете человека? Не слышали звук удара? Не видели крови?

– Нет. – Ответ был чистым, почти стерильным. В нем не было и тени лжи. Была только эта пугающая, абсолютная пустота.

Ларин выдохнул, отпил кофе, сморщился.

– Павел Игоревич, давайте по-честному. Мы понимаем, вы в стрессе. Травма, гипноз… все могло смешаться. Вы злились на доктора? Может, он нажал на какую-то больную тему? Заставил вспомнить то, что вы не хотели? Про аварию, про жену?

При упоминании жены что-то дрогнуло в каменном лице Коваля. Небольшой, микроскопический спазм в уголке рта. Но глаза остались пустыми.

– Я не злился на доктора. Он помогал.

– А может, помогал так, что стало невыносимо? – настаивал Ларин, его голос стал жестче, назидательнее. – И в какой-то момент эта накопленная злость, эта ярость нашла выход. Вы ведь даже не помните, как это произошло. Классическое вытеснение. Психика защищается, стирает ужасное. Так бывает. Признайте это – и станет легче. Вам же лучше, смягчающие обстоятельства, лечение, а не тюрьма.

Маркова видела, как Ларин ведет допрос по накатанной колее. Он предлагал готовый сценарий, удобный, логичный, упакованный в термины судебной психологии. «Вытесненная ярость». Идеальный мотив для прокурора и суда. Коваль слушал, его лицо оставалось непроницаемым. Он не кивал, не отрицал. Он просто принимал эти слова, как принимал бы звук дождя за окном – как факт, не имеющий к нему прямого отношения.

– Я не помню ярости, – наконец сказал он. – Я не помню ничего. Только голос. И потом крик.

Ларин откинулся, разочарованно щелкнул языком. Он поймал взгляд Марковой, стоящей в тени, и едва заметно пожал плечами: мол, видишь, варит. Но Маркова видела другое. Она видела, что Коваль не сопротивляется обвинению не потому, что признает вину, а потому, что у него нет доступа к тому, что могло бы быть доказательством его невиновности или вины. Его память была не заблокированной – она была отрезанной. Аккуратно, хирургически.

– Вы упомянули запах, – тихо, но четко сказала Маркова, делая шаг из тени. Ларин нахмурился. Коваль перевел на нее свой стеклянный взгляд. – Запах воска и лаванды. А что еще? В кабинете. Может, еще какой-то запах? Чужой?

Коваль замер. Его взгляд сфокусировался на ее лице, впервые за весь допрос в его глазах мелькнул слабый огонек – не понимания, но усилия. Он пытался нырнуть в тот провал, ощупать его темные стенки.

– Был… еще один запах. – Он говорил медленно, с трудом вытаскивая слова из глубин. – Сладкий. Тяжелый. Как… кожа новая и табак. Духи. Не доктора. Доктор пахнет… травой. А это было… чужое.

Ларин фыркнул.

– Опять эти духи! Маркова, ну сколько можно.

Но Маркова не обращала на него внимания. Она смотрела на Коваля.

– Вы слышали что-то еще? Кроме голоса доктора и тиканья часов? Может, еще один голос? Шорох? Шаг?

Коваль зажмурился, его лицо исказила гримаса настоящей, физической боли.

– Нет. Только голос. Его голос. Он был… везде. Он заполнял все. Как вода. Я тонул в этом голосе.

Он открыл глаза. Они стали влажными, но слез не было. Только безысходная усталость.

– Больше я ничего не помню. Вы можете спрашивать хоть сто раз. Там ничего нет.

Ларин закончил допрос, дав подписать протокол. Коваль подписал, не глядя. Его увели. В комнате остались они вдвоем: Ларин, доедающий холодный кофе, и Маркова, все еще стоящая у стены.

– Ну? – спросил Ларин. – Убедился? Пустое место. Психика сломана, память вытеснила. Все по Фрейду, хоть в учебник вноси.

– Он не вытеснил, – отрезала Маркова. – Вытеснение – это когда память есть, но она подавлена, она влияет, проявляется в снах, в оговорках. У него не подавление. У него ампутация. Как будто кто-то взял и вырезал кусок времени чистым лезвием. И обрати внимание, что он помнит. Начало сеанса. Запахи. Ощущения. Очень детально. А вот сам акт насилия – нет. Не логично для спонтанной вспышки ярости. Обычно все наоборот: человек не помнит деталей до и после, но сам удар, крик – это врезается.

– Ну, может, гипноз так повлиял. Я не специалист по этому бреду.

– Именно, – тихо сказала Маркова. – Мы не специалисты. А нужно стать.

Вернувшись в свой кабинет в прокуратуре, Маркова села за стол. За окном медленно смеркалось. Синий свет монитора ложился на ее руки, подчеркивая резкие сухожилия. Она открыла файл, присланный из секретариата Вольского – предварительные записи, сделанные доктором после первых консультаций с Павлом Ковалем. Виктория передала их без возражений, словно надеясь, что в них найдется оправдание.

Записи были клинически точны, но в них сквозила странная, почти поэтическая образность. Вольский не просто констатировал факты, он рисовал портрет психики.

Пациент: Коваль П.И.

Первичный прием: 15.09.

Жалобы: Инсомния, тревожность, панические атаки (триггер – звук тормозов, запах гари), чувство вины ретроспективного характера («я должен был быть за рулем», «я мог ее спасти»). Состояние после потери супруги (ДТП, 11 месяцев назад). Амбулаторное лечение у невролога с минимальным эффектом.

Наблюдения: Высокий уровень интеллекта, сильный контроль над внешними проявлениями эмоций. Контроль носит компенсаторный, истощающий характер. Признаки деперсонализации в моменты тревоги («как будто это происходит не со мной»).

Гипнабельность: Исключительная. Вход в состояние легкого транса достигнут на первой же пробной сессии за 3 минуты. Пациент демонстрирует феноменальную восприимчивость к образным внушениям, двигательным командам. Глубина погружения оценивается как сомнамбулическая (4-5 степень по Шкале Дэвида). ВАЖНО: Отмечается выраженная амнезия на события глубокой фазы при возвращении. Пациент сохраняет лишь общее ощущение «путешествия», но не детали. Психика пластична, восприимчива, как влажная глина. Травма создала зону повышенного энергетического заряда, вокруг которой выстроены хрупкие защитные конструкции. Подход должен быть максимально бережным. Риск ретравматизации высок, но и потенциал для катарсиса и переструктуризации значителен.

План: Поэтапная десенсибилизация к триггерам. Работа с виной через метафору «внутреннего свидетеля». Использование гипноза для доступа к ресурсным состояниям до момента травмы. Крайняя осторожность с постгипнотическими внушениями – ввиду высокой гипнабельности, они могут закрепляться слишком жестко.

Маркова перечитала последний абзац дважды. «Пластична, как влажная глина». «Амнезия на события глубокой фазы». «Постгипнотические внушения могут закрепляться слишком жестко».

Она откинулась на спинке кресла. За окном город зажег свои оранжевые глаза. В кабинете было тихо, только тихое жужжание системного блока. Она представляла себе кабинет Вольского: сумрак, бархатный голос, человека в кресле, который тонет в звуке, превращаясь в чистую восприимчивость, в глину. И кто-то, кто мог лепить из этой глины все, что угодно. Сам Вольский? Или… кто-то еще?

Вольский писал о «крайней осторожности». Он знал о рисках. Был ли он осторожен в тот вечер? Или его осторожность оказалась недостаточной перед лицом чего-то – или кого-то – более искусного?

Маркова закрыла глаза. Перед ней снова встало лицо Коваля с его пустым, недоумевающим взглядом. Не взглядом убийцы, даже раскаявшегося. Взглядом инструмента, который только что обнаружили у себя в руках и не могут понять, как он здесь оказался и для чего использовался.

Страх, холодный и знакомый, снова провел пальцем по ее позвоночнику. Она боялась гипноза. Боялась этой потери контроля. И теперь этот страх становился ее главным компасом в деле, где все улики указывали в одну сторону, а ее инстинкт – в совершенно другую, в темноту, где факты теряли твердую почву под ногами и превращались в зыбкие тени.

Она открыла глаза, потянулась к телефону. Нужен был эксперт. Кто-то, кто говорит на языке гипноза и может перевести его на язык следствия. Кто-то, кто не боится темной воды. Или, по крайней мере, знает, как в ней не утонуть.