Читать книгу Последний сеанс - - Страница 3

Кабинет Вольского после завершения следственных действий был похож на театр после того, как спектакль отменили. Декорации остались на месте, но жизнь из них ушла, оставив после себя лишь густую, осевшую тишину и запах пыли, медленно вступающей в свои права. Маркова переступила порог одна, по договоренности с Лариным, который махнул рукой: «Копайся в своих духах и бумажках, если хочешь. Я буду людей по старым пациентам прогонять».

Опечатанная лента болталась разрезанной у косяка. Она закрыла дверь за собой, и звук щелчка замка отозвался в пустоте неестественно громко. Она остановилась, давая глазам привыкнуть. Полутьма. Свет скудного осеннего дня пробивался сквозь тяжелую портьеру, превращаясь в призрачное, серое сияние, которого едва хватало, чтобы различить очертания мебели. Она не стала включать свет. Вместо этого двинулась медленно, позволяя пространству воздействовать на себя.

Это была уже не просто комната. Это был механизм. Каждый предмет, каждый оттенок, каждый источник света – все было частью тщательно выверенной системы, цель которой – усыпить бдительность сознания, размягчить волю, открыть дверь. Кожаное кресло, все еще отмеченное мелом контура, где сидел Вольский, стояло чуть в стороне от центра, будто отползло в испуге. Его пустота была красноречивее любого присутствия. Маркова подошла, обошла его, смотря на то место, где сидел терапевт. Отсюда, с его позиции, кабинет представал иным. Он не был симметричным. Книжные шкафы образовывали глухую, надежную стену справа. Слева – более открытое пространство с камином и картинами. Взгляд пациента, сидящего в кресле, естественным образом скользил к камину, к часам, к плавным линиям абстрактной статуэтки на столе. Все было направляющим, фокусирующим. Даже паркетные доски, если присмотреться, лежали так, что словно вели взгляд от двери к креслу.

Она присела на то самое место, где сидел Вольский. Кожа холодная, податливая. Отсюда было видно все, и в то же время ощущалась странная защищенность, уютная изоляция. Идеальная позиция наблюдателя. Или режиссера.

Ее размышления прервал легкий стук в дверь. Не дожидаясь ответа, вошла Алиса Георгиевна Вольская. Она несла себя, как драгоценный сосуд – плавно, без суеты, каждое движение выверено и экономно. На ней было простое черное шерстяное платье, жемчужная нитка на шее. Ее красота была холодной, высеченной из мрамора, и горе, если оно и было, пряталось где-то в глубине, за непроницаемым взглядом серо-голубых глаз.

– Елена Сергеевна, – голос был тихим, ровным, без дрожи. – Я видела, вы приехали. Могу я чем-то помочь?

Маркова встала.

– Я просто еще раз осматриваю место. Может, что-то упустили. Вы не против?

– Конечно нет. – Алиса Георгиевна сделала несколько шагов вглубь кабинета, ее взгляд скользнул по креслу, по пятну на ковре (его уже вычистили, но тень от него осталась, как шрам), по книжным шкафам. – Аркадий любил этот кабинет. Говорил, что здесь его вторая лаборатория.

– Лаборатория? – переспросила Маркова.

– Он был исследователем. В душе. Пациенты для него были не только страдающими людьми, но и… феноменами. Загадками, которые нужно решить. – В ее голосе не было осуждения, лишь констатация факта.

– Это не мешало ему помогать?

– Напротив. Он считал, что только глубокое понимание механизма может привести к настоящему исцелению. Но… – она запнулась, впервые за весь разговор ее уверенность дала микроскопическую трещину. – Иногда его любопытство брало верх над осторожностью. Он забирался слишком далеко.

– В каком смысле?

Алиса Георгиевна повернулась к ней, и Маркова увидела в ее глазах не горечь, а нечто более сложное – смесь уважения и старой, затаенной обиды.

– В смысле границ. Он стирал границы. Между терапией и экспериментом. Между помощью и… созерцанием. У него был один пациент, несколько лет назад. Сложный случай. Диссоциативное расстройство. Аркадий мог часами рассказывать о нем, о том, как пластична его психика, как в ней можно создавать целые миры. Он был увлечен. Слишком. Потом был скандал. Пациент прервал терапию. Аркадий был расстроен, но не как врач, а как ученый, у которого отняли самый интересный образец.

– Вы помните имя этого пациента?

Вдова медленно покачала головой.

– Нет. Аркадий никогда не называл имен дома. Конфиденциальность. Но он говорил о нем под кодом. «Зеркало». Потому что, говорил он, в этой психике все отражается и искажается удивительным образом.

Маркова запомнила это слово. «Зеркало». Оно повисло в тихом воздухе кабинета, обретя вес.

– В последнее время он был чем-то озабочен? Беспокоился?

Алиса Георгиевна задумалась.

– Последние месяца два… да. Он стал более замкнутым. Часто засиживался здесь допоздна, работал с архивами. Говорил, что наткнулся на «эхо старой ошибки». Но что имел в виду – не объяснил. Считал, что это его профессиональная ответственность, и не хотел меня грузить. – Она вздохнула, едва слышно. – Теперь я понимаю, что, возможно, он сам чувствовал угрозу. Но он никогда не просил о помощи. Он верил, что контролирует ситуацию. Всегда.

Она поправила жемчуг на шее, жест бессознательный, защитный.

– Если вам больше ничего не нужно, я оставлю вас. Личные вещи Аркадия я уже собрала. Если понадобится доступ к его домашнему компьютеру – пожалуйста.

– Спасибо, – кивнула Маркова.

Алиса Георгиевна вышла так же бесшумно, как и появилась, оставив после себя легкий шлейф дорогих, холодных духов – не тех, что искал Коваль.

Маркова снова осталась одна. «Эхо старой ошибки». «Зеркало». Она подошла к книжным шкафам, провела пальцем по корешкам. Труды по психиатрии, нейробиологии, философские трактаты, старинные книги по оккультизму. На полке, почти на уровне глаз, стоял ряд толстых, кожаных тетрадей – рукописные журналы Вольского. Она взяла последнюю, датированную текущим годом. Листала страницы, исписанные аккуратным, убористым почерком. Записи были фрагментарны, с использованием множества сокращений и условных обозначений. Имена пациентов заменены на буквенно-цифровые коды. Она искала упоминание Коваля. Нашла: код «К-42». Описание сеансов, прогресс, наблюдения. И снова – пометки о «пластичности», «глубине погружения», «необходимости осторожности с импринтингом».

И вот, почти в конце, за месяц до убийства, запись, которая заставила ее замереть.

«Контрольная точка: Зеркало. Активность отмечена. Эхо стабильно, резонанс нарастает. Нужно проверить калибровку. Опасность обратной проекции. Встреча с С. запланирована на 18.00, обсудить демонтаж. Если откажется – придется чистить вручную. Риск высок. Этический тупик.»

Сердце Марковой забилось чаще. «Встреча с С.». Семенов? Возможно. «Демонтаж». «Чистить вручную». Это звучало как план действий, и звучало тревожно. Что за «эхо»? Что за «обратная проекция»?

Она услышала робкий скрип приоткрывающейся двери. В проеме стояла Виктория. Девушка выглядела постаревшей на десять лет, темные круги под глазами, руки стиснуты в замок перед собой.

– Елена Сергеевна… я могу?

– Войдите, Виктория.

Девушка вошла, осторожно закрыла дверь. Она не смотрела по сторонам, будто боялась встретиться взглядом с призраком.

– Я… я кое-что должна вам отдать. – Ее голос дрожал. – Доктор… он доверял мне. Он говорил, что если с ним что-то случится… нет, не так. Он говорил, что в нашей работе всегда есть риск непредвиденных реакций. И что нужно иметь точную запись всего. На случай… для защиты. И его, и пациента.

Она судорожно порылась в кармане кардигана и вынула маленькую металлическую флешку на тонкой серебряной цепочке.

– Это ключ. Программный. К его личному архиву. Все аудиозаписи сеансов, его расшифровки, личные пометки. Все зашифровано. Пароль… пароль – название его первой опубликованной статьи на английском. Я написала на бумажке.

Она передала флешку и смятый клочок бумаги. Маркова взяла их. Флешка была теплой от ладони девушки.

– Почему вы не отдали это сразу? Ларину?

Виктория покачала головой, и в ее глазах блеснули слезы.

– Инспектор… он не понимает. Он думает, доктор был шарлатаном или… что он сам виноват. А архив… это святое. Это наследие. Доктор не хотел бы, чтобы его вырывали из контекста, тыкали в него пальцами. Но вы… вы вчера спрашивали про запах. Вы увидели. Вы ищете не только то, что на поверхности. Поэтому я… я рискую.

– Рискуете?

– Я нарушаю инструкции доктора. Он говорил, что архив – только для него и для… для высшего этического совета, если что. Но совета нет. А убийца, может, на свободе. – Она вытерла ладонью щеку. – Найдите правду. Но, пожалуйста… будьте осторожны с тем, что там найдете. Некоторые вещи… они как хирургические инструменты. В руках профессионала они лечат. В чужих – калечат.

Виктория повернулась и почти выбежала из кабинета.

Маркова зажала флешку в кулаке. Острый край пластика впился в ладонь. Теперь у нее был ключ. К лабиринту. И предупреждение.

Она вернулась в прокуратуру ближе к вечеру. В своем кабинете, при синем свете монитора, она вставила флешку. Потребовалось несколько попыток, чтобы запустилась специальная программа-дешифратор. Пароль сработал. На экране возникло окно с древовидной структурой папок. Каждая папка – код пациента. Она нашла «К-42». Внутри – аудиофайлы с датами и странные текстовые файлы с расширением .log.

Она открыла последний аудиофайл, датированный днем убийства. Нажала play.

Сначала тишина, потом легкий шорох, скрип кресла. И голос. Бархатный, спокойный, текучий. Голос Вольского.

*«…и с каждым выдохом вы погружаетесь глубже, в приятную, теплую тяжесть… звуки вокруг становятся далекими, неважными… есть только мой голос… и ваше дыхание…»*