Читать книгу Иная война. Книга первая. Становление - - Страница 2

В Забайкалье март – не весна, а лишь намёк на неё. Мороз по утрам ещё хватает за щёки, но снег уже не тот – рыхлый, осевший, с грязной коркой наста по обочинам. Ветер с монгольской степи, пронизывающий до костей, приносил запах талой овечьей шерсти и горьковатый дымок чужого угля. Японские бронепоезда на станциях Маньчжоулии топили печи без устали.

Капитан Севастьян Поляшенко стоял на крыльце штабного барака 102-й тяжёлой авиаэскадрильи, глотнув ледяного воздуха. Внизу, на промёрзшем летном поле, механики колдовали над ТБ-3 – угловатыми, неповоротливыми «летающими сараями», главной ударной силой округа. Сейчас, в предрассветной сизой мгле, они казались огромными спящими летучими исполинами. Его работа начиналась тогда, когда эти махины возвращались в свои ангары, принося в футлярах аэрофотоаппаратов плёнку – всевидящие глаза, глядевшие на японские укрепрайоны.

Разведка. Помощник начальника штаба по разведке. Звучало солидно, а на деле – бесконечные отчёты, карты, кальки, лупа и вечная нервотрёпка. Лётчики рисковали шкурой, снимая подчас в зоне возможного зенитного огня, а он сидел в тепле, разгадывая чужую игру по чёрно-белым теням на фотобумаге.

Вернувшись в кабинет – тесную комнатушку, отгороженную от общего зала фанерной перегородкой, – он застал там уже ждущего лейтенанта-штурмана. Лицо у того было серое от усталости, но глаза горели тем особым блеском, что бывает после трудной но интересной работы в которую влюблен.

– Квадрат «Днепр», товарищ капитан. От Маньчжоули до пятого разъезда. Ясность полная, зениток не было. Всё как всегда. Колонны грузовиков на шоссе, движение обычное. Но вот здесь… – лейтенант упёрся пальцем в карту, – у самого разъезда. Копошится что-то. Техника, люди. Похоже на земляные работы. Но масштаб… не для окопа. Скорее, как фундамент роют.

Поляшенко прищурился. Квадрат «Днепр» считался тихим – там у японцев были тыловые склады, ремонтные мастерские. Строить что-то капитальное ранней весной, да ещё в чистом поле?

– Плёнка в лаборатории?

– Так точно. Проявляют.

– Спасибо за работу, идите отдыхать.

Оставшись один, Севастьян опустился на стул. На столе, рядом с засаленной папкой оперативных сводок, стояла в простой рамке фотография: он сам в новенькой форме старшего лейтенанта, только что получившего назначение преподавателем в 3-ю военную школу лётчиков им. Ворошилова в Оренбурге. Рядом – Людмила, ещё совсем девчонка, с пухлым младенцем на руках. Женя. Сентябрь 1932-го. Снимок был постановочный, из фотоателье, но в нём была вся его оседлая, почти штатская жизнь тех двух лет между школой и Забайкальем. Преподавал теорию съёмки будущим летнабам, жил с семьёй в служебной квартире, гремел трамвай под окнами. Иной мир.

На стене висела карта – огромная, испещрённая стрелами, значками, пометками карандашом. Его нынешнее поле боя. Данные стекались на нее отовсюду: от пограничников, от агентуры Разведотдела округа, от перебежчиков и контрабандистов. Его же аэрофотосъёмка была самым точным, самым объективным куском мозаики. Не рассказ перепуганного дезертира, а факт. Вот траншея. Вот дзот. Вот свежая колея от тягача.

Он знал, что творилось на границе. 37-й год шипел, как раскалённая сковорода, на которую брызнули водой. После стычек у Ханки все ждали крупной провокации. Японцы вели себя нагло – ночные марши с ракетами, переброска частей, новые огневые точки. Всё это фиксировалось, складывалось в папки, отправлялось в штаб округа. А там, наверное, складывали в другие папки и отправляли в Москву. Иногда он ловил себя на мысли: а что, если однажды вся эта бумажная волокита не сработает? Если японцы решатся не на провокацию, а на удар?

И была ещё одна тревога, тихая, подспудная, разъедавшая душу. Слухи. Об арестах в столицах, о чистках в армии. До Забайкалья они доходили шепотом, обрывками, отчего становились ещё страшнее. Севастьян гнал их от себя. Его анкета была чище стерильного бинта: сын инвалида-фронтовика, рабочий с Алагирского завода, комсомолец с 24-го, партиец с 31-го, участник ликвидации банд на Кавказе в 28-30-м. Работай, не высовывайся – и пронесёт.

Раскрыл свежую папку из штаба округа, поступившую с последней почтой. «…отмечена переброска 23-й пехотной дивизии из района Харбина в направлении Хайлара… увеличение радиообмена на участке 3-й отдельной бригады Квантунской армии…». Сопоставлял с картой. Сходилось. Японцы не просто стояли – они сжимали кулак. Вопрос был один: для удара или ......?

В дверь постучали. Фотолаборант, щуплый паренёк в заляпанном халате, принёс отпечатки с «Днепра». Севастьян придвинул мощную лампу, взял в руки увесистую лупу с костяной ручкой. Да, лейтенант не ошибся. На снимке, сделанном почти в зенит, чётко читался свежий прямоугольник чёрной земли. Рядом – две тени, похожие на экскаваторы, и крошечные фигурки людей. Но масштаб… Это не блиндаж. Это что-то солидное. Фундамент? Командный пункт?

Мысль работала медленно, перебирая варианты. Аналитическая работа напоминала разминирование – одно неверное движение, и картина рассыплется, уведя в сторону. У него были кусочки пазла: этот котлован, переброска дивизии, участившиеся ночные манёвры. Сложить из них картину атаки? Пока рано. Но и отмахнуться нельзя.

Взял карандаш, вывел на чистом листе тезисы для доклада комэску:

Участок «Днепр» – новая инженерная активность. Характер неясен. Требуется повторная съёмка через 48 часов.

Данные РУ подтверждают общее усиление группировки на хайларском направлении.

Предлагаю усилить разведполёты на квадратах «Волга» и «Дон», возможны районы скрытого сосредоточения.

Отдельно, в свой блокнот записал – Запросить в штабе округа уточнение: имеет ли 23-я дивизия на вооружении тяжёлую осадную артиллерию.

Работа. Изо дня в день. Он отложил карандаш, посмотрел на часы – большие, стенные, с громким тиканьем. Без двадцати семь. Пора.

Погасив свет, вышел. Сумерки сгущались быстро. Над ангарами уже вспыхнули первые звёзды – яркие, колючие, резкие. Где-то там, за линией горизонта, за этими звёздами, японские часовые в меховых полушубках тоже, наверное, смотрели на запад, в его сторону. И тоже о чём-то думают. И тоже, наверное, чувствуют этот камень за пазухой – тревоги, неопределённости, долга.

Севастьян оправил шинель, надвинул ушанку и зашагал по разбитой, заснеженной дороге к огоньку своего окна на дальнем конце гарнизонного посёлка. Там, в снятой комнате у пожилой бурятки, его ждали Люда и четырёхлетний Женька. Этот день кончился. Завтра начнётся новый, во всём на него похожий. Он ещё не знал, что цепь событий, которая выдернет его из этой размеренной колеи, уже приведена в движение. А человек, который перевернёт его жизнь, уже входил в вагон поезда на станции Чита-1.