Читать книгу Иная война. Книга первая. Становление - - Страница 4

Дверь скрипнула – негромко, по-домашнему, на одной знакомой ноте. Этот звук всегда выдергивал его из служебного оцепенения, возвращал к другой, простой реальности. Но сегодня он прозвучал как щелчок предохранителя. Переход в иную жизнь, которая уже началась в стерильном кабинете комиссара, а здесь, за порогом, только ждала своего часа.

Севастьян вошёл, и тёплый, тяжёлый воздух ударил в лицо. Запах щей – кисловатых, наваристых, – дымка керосина от лампы, вечный дух сырой древесины и овечьей шерсти. Он машинально сбросил шинель на гвоздь у двери, повесил ушанку. Действия были отточены, автоматичны.

В центре комнаты, на протёртом половике, сидел Женька. Концентрированно, вытянув губки трубочкой, он расставлял на полу солдатиков. Не покупных, гладких – а вырезанных из картона, раскрашенных синим карандашом. Аккуратные, с кривыми ружьями-палочками, они стояли в ровной шеренге, будто на параде.

Мальчик что-то бормотал себе под нос, тихое, упоительное повествование о войне, понятное только ему: «…а потом капитан сказал – в ата-а-ку! И они побежали, тра-та-та, тра-та-та…»

Севастьян замер, глядя на эту картонную армию. В горле встал ком. Этот бой, тихий и безопасный, происходил в трёх шагах от него. А его собственный, невидимый бой – с котлованами на аэрофотоснимках, с бархатным голосом Гурова, с собственными страхами – был бесконечно далёк от этой детской простоты. И в то же время – он был именно за это. За это право ребёнка играть в солдатики на протёртом половике в тепле, а не прятаться от бомбёжки.

Он поднял взгляд. Люда стояла у печки, спиной, помешивала что-то в чугунке. Плечи её, под дешёвым ситцевым платьем, были напряжены, словно она чувствовала его взгляд. Она обернулась. Не улыбнулась, как обычно, спросив «Ну как?». Она просто посмотрела. В её больших, усталых глазах, в которых жила вся тревога их скитальческой жизни, промелькнул вопрос. Не о службе. О нём. Она умела считывать его состояние по походке, по тому, как он вешает шинель. И сейчас она прочла что-то новое, чужеродное.

– Пап! – оторвался от своего сражения Женька. – Смотри, у меня взвод!

– Вижу, – голос у Севастьяна сел, он прокашлялся. – Сильный взвод. Командуй.

Он прошёл к столу, тяжело опустился на табурет. Дерево скрипнуло жалобно. С потолка, из щели между брёвнами, свешивалась длинная серая паутина, колышась от сквозняка. Он видел её каждый день. А сегодня она казалась символом всей этой жизни – убогой, временной, липкой.

Люда молча подошла. Поставила перед ним миску. Щи, густые, с куском тёмного мяса и ложкой сметаны сверху. Пахло лавровым листом и луком. Пахло домом, которого у них, по сути, не было. Потом поставила перед собой миску и села напротив. Ждала. Руки её лежали на коленях, пальцы сплетены в тугой, белый узел.

Женька продолжал возиться на полу, устроив теперь бомбёжку из комочков бумаги.

Севастьян взял ложку. Деревянная, старая, облизанная до гладкости. Зачерпнул, поднёс ко рту. Горячее обожгло губы, но вкуса он не почувствовал. Просто механическое действие, чтобы занять паузу, оттянуть момент.

Люда не притронулась к своей еде. Она смотрела на него. Молчание стало густым, звенящим, как туго натянутая струна.

– Был сегодня один человек, – наконец выговорил Севастьян, уставившись в бурый бульон. – Из Москвы. Из разведуправления.

Он почувствовал, как Люда замерла, перестала дышать.

– Предлагает… – он с силой сглотнул, – направление. На учёбу. В академию. В Москву.

Слова повисли в воздухе, тяжёлые, как гири. Москва. Академия. Он не посмел сказать «Гуров», «покупатель», «спецфакультет». Это было бы слишком.

Люда ничего не сказала. Он рискнул поднять на неё глаза.

На её лице не было радости. Не было того светлого, мгновенного облегчения, которого он, стыдно признаться, ждал и боялся одновременно. Её лицо стало вдруг очень острым, тонким. Глаза сузились, просеивая информацию, как через сито. Она видела не золотые купола и не театры. Она видела то, что всегда видела жена офицера: цену.

– Учиться? – тихо переспросила она. Голос был ровный, без интонации. – Надолго?

– Да… На специальный факультет. Готовят… аналитиков высшего звена.

– А здесь? Эскадрилья? Твоя должность?

– Он сказал… он берёт все согласования на себя. Рапорт – и всё.

– Он, – повторила Люда. Одно слово. И в нём был весь холодный ужас понимания. Не «начальство», не «командировка». «Он». Отдельный человек, обладающий такой властью, что может взять и перечеркнуть всё одним росчерком. Такую власть дают не погоны. Она это понимала.

Людмила медленно провела ладонью по лицу, будто стирая усталость.

– Квартиру дадут? – чисто практический, жёсткий вопрос выживания.

– Обещал. Для семей слушателей. И школу для Жени… хорошую.

При упоминании школы её глаза дрогнули. Она посмотрела на сына, который теперь строил из одеяла крепость на табуретке. Потом обвела взглядом их комнату – закопчённые стены, щели в полу, жалкую занавеску, отгораживающую их угол от хозяйкиной половины. Этот взгляд был приговором. Приговором всей этой жизни в глухомани, среди бараков и бесконечного ветра.

– Когда? – спросила она, и голос её дал первую трещину.

– Неделя на раздумье.

– Какое тут раздумье, Сева… – она не договорила, сжала губы.

Она была права. Какого чёрта тут думать? Мечта любого командира. Спасение для семьи. Шаг вперёд. В свет. Но почему же тогда у него в груди – не радость, а холодная, тяжёлая плита? Почему карточка в нагрудном кармане жжёт, как клеймо?

– Только… – начала Люда и замолчала. Она хотела спросить: «Только что взамен? Что он от тебя хочет?». Но не спросила. Потому что знала: он сам не знает. Или уже знает, но не может сказать. Вместо этого она потянулась к его миске, поправила ложку, поставила её ровнее – жест бессмысленный, суетливый.

– Щи остынут. Ешь.

Он послушно зачерпнул, проглотил. Еда была как вата. Женька, закончив строительство, подбежал к столу.

– Папа, мы правда в Москву поедем? На поезде?

В его глазах горел восторг первооткрывателя. Он ловил обрывки разговора и складывал из них сказку.

– Может быть, сынок, – хрипло сказал Севастьян, гладя его стриженую головёнку. – Может быть.

«Может быть». Самый страшный ответ. Он означал, что решение ещё не принято. А оно уже было принято. В тот миг, когда Гуров назвал его по имени-отчеству. Когда предложил чай. Когда сказал: «Я с вами согласен». Пути назад не было. Отказаться – значило навсегда остаться здесь, с этой паутиной над головой.

Люда встала, взяла свою нетронутую миску, отнесла к печке. Стояла к нему спиной, плечи снова были напряжены, но теперь в этой напряжённости читалась не тревога, а собранность. Принятие. Она мыла посуду, звук железной миски о жестяной таз был резким, громким.

Севастьян доел щи. Поставил ложку на стол. Поднялся. Подошёл к маленькому зашторенному окошку, за которым была уже непроглядная, забайкальская темень. Где-то там, за тысячу вёрст, по рельсам мчался в Москву человек в сером костюме. И за собой, не оглядываясь, он прихватил и их жизнь.

Он почувствовал на себе взгляд. Обернулся. Люда смотрела на него, вытертые полотенцем руки прижаты к груди. В её взгляде не было больше вопросов. Была ясность. Горечь. И та самая стальная воля, которая держала их семью все эти годы скитаний.

– Писать рапорт? – спросила она просто. Уже не как жена, а как соратник, который видит единственный ход на доске.

Севастьян кивнул. Медленно, тяжело.

– Завтра.

Она тоже кивнула. Потом подошла к Женьке, стала укладывать его спать на их кровати в углу. Делала это молча, быстро, без обычных ласковых слов.

Севастьян остался у окна. Рука его снова нащупала в кармане гимнастёрки твёрдый прямоугольник визитки. Он не вынул её. Просто сжал в кулаке, пока острые края не впились в ладонь. Боль была чёткой, реальной. Единственной точкой опоры в этом рушащемся мире.

За его спиной зашуршало одеяло, затихли детские вздохи. Погасла лампа. Остался только тусклый отсвет печки да полоска света из-под двери в сени.

Он стоял так долго, глядя в чёрное зеркало окна, в котором смутно отражалось его собственное лицо – лицо человека, переступившего порог. Не того, что скрипел петлями, а другого, невидимого. Точки невозврата.